Танцоры в трауре
Шрифт:
“О”. Учитель танцев опустил руку, и его острое, иссохшее лицо стало поразительно любопытным. “О". Почему вы меня об этом спрашиваете?”
“Потому что я подумал, что ты можешь знать”, - флегматично объяснил Йео. “Он был твоим лучшим учеником или что-то в этом роде, не так ли?”
“Что ж”, — Зигфрид был польщен, — “Я научил его всему, что знал сам. Его уравновешенность, его грация, его божественный дух были моими. Но его современная техника… Нет, я не думаю, что могу претендовать на это. Я иногда ругал его за то, что он оставил классическую школу чистой красоты ради сложностей ужасного
“В любом случае, ты знал его”, - настаивал Йео. “Были ли у него враги?”
Зигфрид колебался, его рот сузился, а в глазах появилась злоба.
“Были люди, которые завидовали ему”, - чопорно сказал он.
Йео терпеливо ждал, пока, пожав своими согнутыми плечами, что говорило так ясно, как если бы он сказал, что сбрасывает сдержанность, Зигфрид сделал решительный шаг.
“Это может быть клеветой”, - сказал он. “Я не знаю, я уверен; закон такой нелепый. Но я действительно думаю, что кому-то следует рассказать. Я дам вам знать по секрету, инспектор, но я не собираюсь, чтобы ко мне потом приставали. Бедный мальчик был преследуем ”.
Казалось невероятным, что одно высохшее старое существо могло вместить в себя столько живого мощного яда.
“Сутане”, - сказал он. “Этот человек Сутане. Он не танцор. Он акробат, и толпа сделала из него бога. У него нет души, нет поэзии, совсем нет духа, и когда он увидел Бенни, он позавидовал ему. Он преследовал мальчика. Он заставлял его участвовать в своих шоу и держал его вне поля зрения, и все потому, что просто не осмеливался позволить ему появиться ”.
Он забыл о лучах солнечного света и подошел немного ближе, уткнувшись лицом в лицо инспектора и слегка прикусив губы от возбуждения.
“Бенни был здесь и плакался мне”, - настаивал он. “Если у Бенни был хороший выход, Сутане забрала его. Если была возможность надеть костюм, Сутане не разрешала этого. Если Бенни устраивал овации, Сутане насмехалась над ним. Мальчик был просто комом нервов после месяца или двух Сутане. Я не знаю, что произошло в конце. Я не могу читать газеты. Они отвратительны. Но что бы это ни было, Сутане была морально ответственна. Ну вот, теперь я вам рассказала. Моя совесть чиста. Но поймите, я не буду беспокоиться. Я не буду делать заявления и уж точно не пойду в суд. Мне нужно подумать о своих мальчиках и девочках. Я учу их быть артистами в истинном смысле этого слова, и мне никто не будет препятствовать ”.
“Конрад никогда не жаловался тебе ни на кого, кроме Сутане?”
Йео был невозмутимо невосприимчив к бормочущему лицу, которое было так близко к его собственному.
“Нет. Никто, кроме Сутане”. Старик стоял, кусая тонкие губы, его выпуклые глаза были мстительными. “Сутане убивала его дух, душила его и лишала жизненных сил. Но я не хочу больше ничего слышать об этом. Это расстраивает меня. Произошла трагедия, и бедный мальчик мертв ”.
Он вернулся к большому итальянскому сундуку в углу и взял свою скрипку. Йео удалился.
Почтенная пожилая уборщица проводила их до двери, которая соответствовала описанию мальчика-посыльного о женщине, отправившей букет чеснока.
Уходя, они услышали дрожащие звуки небольшого отрывка из оперы Пуччини, исполненного чудовищно.
Йео несколько
“Там ничего нет”, - сказал он наконец. “Я сразу это увидел. Вы можете понять, до чего дошла эта обезьянья возня вокруг театра, не так ли? Конрада заживо съедала ревность, он прокручивал это в уме, как они все делают, и они с Зигфридом подстрекали друг друга до тех пор, пока им не пришлось перейти к активным действиям или лопнуть ”.
Кэмпион кивнул. Действие было типичным, подумал он; маленькие спорадические вспышки слабости, мелочные, абсурдные и приводящие в бешенство.
Йео рассмеялся.
“Старый дьявол не упоминал о своей стычке с Блаженным, не так ли?” - спросил он. “Можно подумать, подобный опыт научит его держать рот на замке, но я думал, что это не так. Он старая женщина, и никакой ошибки! Оутс не может оставаться с ним в комнате, но он заставляет меня смеяться. В нем нет ничего порочного. Он просто куча старых маскарадных костюмов и всегда был таким. Почему бы вам не принять приглашение мистера Сутана и не спуститься в ”Белые стены", мистер Кэмпион?"
Внезапность вопроса возымела желаемый эффект и застала Кэмпиона врасплох.
“Потому что я не хочу”, - сказал он.
Йео вздохнул.
“Подумайте об этом”, - посоветовал он. “Таким образом, вы могли бы быть очень полезны нам внутри. Смотрите сюда, это мои последние слова. Вы не думаете, что мистер Сутане - тот человек, который нам нужен, и я не понимаю, с какой стати он должен быть таким, больше, чем кто-либо другой. В его интересах, чтобы все прояснилось быстро, потому что мы собираемся продолжать в том же духе, даже если это займет у нас отныне и до вечности, и мы погубим его, прежде чем закончим. Мы ничего не можем с собой поделать. Так чьим гостеприимством вы собираетесь злоупотребить? Подумайте об этом ...”
Мистер Кэмпион прогуливался по Лондону почти четыре часа. Полное уединение пребывания среди четырех миллионов совершенно незнакомых людей успокаивало, и это упражнение успокоило его.
Когда он шел по тихой, величественной улице к Джуниор Грей, вечернее солнце играло красками в окнах солидных серо-белых зданий, а воздух был приятным и наполненным тихим смехом лондонцев после работы. Он снова начал чувствовать себя свободным. Гложущая, постыдная озабоченность Линдой, которая была сначала забавной, а затем шокирующей и, наконец, совершенно ужасающей, теперь была подавлена, изгнана, частью в какой-то отдаленный уголок его сознания, а частью в точку где-то у основания диафрагмы.
Он снова почувствовал себя ответственным и хозяином своего собственного разума.
У портье клуба его ждало сообщение. Оно было кратким и таинственным, но не вызывало особого беспокойства. Сторож на Бутылочной улице позвонил, чтобы спросить, зайдет ли он в квартиру, как только вернется. Поскольку это было так близко, всего в трех улицах отсюда, он сразу же обогнул дом и поспешил вверх по знакомой лестнице, нащупывая в кармане ключ.
Когда он подошел к подножию последнего пролета, он резко остановился, его новообретенное спокойствие рассеялось, когда планки были подняты вверх, и все умственное и эмоциональное смятение последних десяти дней снова овладело им.