Там, за рекой
Шрифт:
До темноты они миновали березняк, пихтовую заросль и два распадка. Были уверены, что преступник спешит уйти и не устроит засады. След шёл точно на северо-запад, он выходил за пределы заповедника. Ясно, что не в свою станицу подался. Ищет удобное логово. Ну что ж, по крайней мере они теперь знают, где его искать.
На приют вернулись ночью, путь облегчил Котенко, у которого был хороший фонарик со свежей батареей.
— Говорил же тебе… — бурчал всю дорогу Александр Сергеевич, с опозданием переживая страх за Сашину жизнь.
Котенко
— Тут своих дел по горло, а приходится за всякими мерзавцами гоняться…
Глава тринадцатая
СХВАТКА В ПЕЩЕРЕ
К вечеру приехали два лесника верхами и с ними Иван Лысенко. Пустили коней на луг и рассказали, что милиции не будет, зато подъедут несколько опытных оперативных работников из уголовного розыска.
По карте, которая имелась у зоолога, определили район поиска. Не маленький кусок, зато все сошлись на одном: отсюда Козинский никуда не уйдёт.
Лесники сели играть в шашки, Котенко занялся своими записями. Саша заскучал. Правда, что ждать и догонять тоскливее всего.
Утром поднялись рано, успели поглядеть на густой иней, опушивший траву и цветы. Брызнуло солнце, и мороз исчез, обернувшись лёгоньким паром.
Саша тихонько поговорил о чем-то с Лысенко, потом с Александром Сергеевичем. Подошёл к зоологу.
— Вы нам фонарик не одолжите?
— Кому — нам?
— Мы с Сергеичем и Лысенкой пещеру осмотрим.
— Зачем она вам?
Лысенко сказал:
— Если Козинский ищет удобное логово, он той пещеры не минует. Он её знает. Хобика там стрелял.
— Понял вас. Берите фонарь. И «летучую мышь» возьмите. Но к шести быть, не позже. Нам с тобой, Саша, двигаться надо. Проведаем Ивана Ивановича со студентами, выйдем к верховьям Киши, посмотрим на зубровый молодняк, а уж потом получишь свободный месяц для подготовки к экзаменам, чтобы без тревог. И поедете вы с Татьяной… — Зоолог прищурился.
Саша потупил голову.
— Ладно, — сказал зоолог. — Будем надеяться на лучшее.
— Пошли? — Лысенко уже стоял у дверей.
Саша взял карабин и молча вышел.
Архыз остался на приюте. Не взяли. Пещера и без него тесная. Не разойдутся.
У старой оленухи появились новые основания для беспокойства.
Мало того, что Хобик с такой неосторожностью подходил к человеку, к полуволку и даже к медведю. Когда это случилось в первый раз, ещё по весне, приёмная мать Хобика просто не находила себе места от страха. Позже она свыклась с этой ненормальностью, и если Хобик оставался рядом с хищными друзьями на час-другой, то просто убегала не очень далеко. Хобик, наигравшись с удивительными приятелями, вновь появлялся около неё целёхонек и невредим. Ко всему можно привыкнуть, хотя у самой оленухи и мысли не было присоединиться к Хобику, способному дружить с человеком и собакой.
Постепенно у повзрослевшего вилорогого оленя появились
Хобик не давал больше лизать себя, всячески уклонялся от ласки, когда они отдыхали, ложился уже не рядом с оленухой, а поодаль, подчёркивая тем самым свою самостоятельность и независимость.
Ещё совсем недавно маршруты движения определяла оленуха, Хобик беспрекословно подчинялся ей, больше знающей, где хорошая трава, где солонец и где нет опасности. В последнее же время он сам выбирал дорогу, делал это не всегда удачно, но вряд ли сознавал свои ошибки.
Они уже два раза встречали своё стадо, от которого отбились весной, но Хобику явно не нравилось ходить вместе с другими ланками и малышами; он не играл больше с «маломерками» в пятнистых шкурках, а стоял в стороне и наблюдал, как-то презрительно отвесив нижнюю губу. Его сверстников в стаде уже не было, они перекочевали к самцам и там обучались не столько распознаванию опасности и отыскиванию пищи, сколько мужеству бойца и стойкости характера, хотя многие из них и носили на теле рубцы и шрамы от надглазных рогов матёрых быков. Наверное, собирался уйти и Хобик. А за ним по-прежнему тянулась оленуха. Она не могла оставить его, хотя ей было очень приятно в компании сверстниц и подруг.
Теперь они ходили отдельно. Оленуха смутно догадывалась о причине. Растёт, мужает её приёмыш, раздался в груди, поднялся, рога отяжелели, и голову он носит, гордо приподняв, а в больших, когда-то покорно-испуганных глазах теперь все чаще загорается бесовский огонь дерзости и вызова. Оленуха, напротив, как-то сжалась, растеряла энергию, инициативу и, хотя по-прежнему готова пожертвовать собой ради приёмного сына, все чаще поступала так, как хотелось Хобику, все покорнее следовала за ним, готовая на все, лишь бы ему было хорошо.
На этот раз, спустившись с альпики в леса, они наткнулись на своё стадо и до вечера ходили вместе с другими ланками и подростками. Но уже в сумерках Хобик забеспокоился, принялся нервно бегать, нюхать воздух и вдруг, даже не оглянувшись на мамку, убежал.
Оленуха до утренней зари оставалась в стаде. Однако сон её был беспокойным, она то и дело вскакивала и будила остальных; её тревога передалась всем, стадо плохо отдохнуло, а чем свет оленуха покинула ночёвку и бросилась искать Хобика.
Как она поняла по следу, Хобик опять искал общества своих друзей. Он вернулся на крохотный луг, проделав опасный путь по крутизне, не нашёл там никого, обежал плоскогорье и очутился недалеко от знакомой нам пещеры.
Тут оленуха и настигла беглеца.
Хобик нисколько не удивился, увидев приёмную мать. Словно на минутку отлучился. Она обнюхала нетерпеливо идущего оленёнка, пыталась лизнуть его в шею, но Хобик уклонился. Ей хотелось знать, куда он идёт и чего ищет, но поведение приёмыша оставалось непонятным, и оленуха смирилась.