Там, за рекой

Пальман Вячеслав Иванович

— Как видишь.

— Чего залез в такую даль?

— Тебя жду. Сказали, что на перевал ушёл, ну, думаю, мимо тропы не пройдёт, встречу.

— Так я нужен тебе? В посёлке подождать не смог?

— Дело, понимаешь, такое, что решил встретить. Да ты не сомневайся, я ж тебе плохого не сделаю, слезай сюда, расскажу.

— Осторожно, Иван, я с овчаром, а он, сам понимаешь…

Лысенко отошёл от костра, Саша обогнул скалу. Архыз тянулся к чужому, в горле у него перекатывался злой и нетерпеливый рык.

— Тихо, тихо, Архыз. —

Саша намотал на руку поводок, сел у огня.

Тогда сел и Лысенко.

— Что там случилось?

— Тут, понимаешь, такое дело… — нерешительно начал Иван, все поглядывая на чёрную морду собаки. — Но лучше я все по порядку, ладно?..

2

Следователь областной прокуратуры, которому поручили дело о браконьерстве, повёл работу решительно и быстро. Конечно, свою роль сыграла статья лесника Молчанова в центральной газете, после которой кое-кому из милиции и прокуратуры пришлось выслушать немало горьких упрёков. Но и само дело заинтересовало молодого следователя, возмущённого браконьерами и той показной наглостью, которая говорит не столько о смелости их, сколько об уверенности, что все разрешено. Безнаказанность прежних поступков как бы подстёгивала Козинского и его приятелей на новые и новые похождения.

С предельной ясностью обнажилась роль лесника Владимира Козинского как главаря. Ивана Лысенко не посадили, но до суда он дал подписку о невыезде.

Суд сделали показательным.

Все ещё надеясь выйти если не сухим из воды, то с малыми потерями, Козинский вёл себя на суде вызывающе: сидел нога на ногу, отвалясь к стене, слушал судей и свидетелей с иронической улыбкой на худощавом лице и постукивал длинными белыми пальцами по барьеру, отгородившему обвиняемых от зала, а вопросы свидетелям и суду задавал так, будто не его судят, а кого-то совсем другого.

В зале собралось полстаницы, а к часу вынесения приговора и на улице перед клубом уже стояла порядочная толпа.

Котенко выступил в качестве общественного обвинителя. Говорил зоолог горячо, ссылался на авторитетные имена и мысли великих, а когда кончил, Козинский все с той же иронической улыбкой похлопал ему, чем вызвал неудовольствие судей.

— А почему бы и нет? — спросил он, когда получил слово. — Отлично сказано: охрана природы — наше общее дело. Только странно: судят меня и моих товарищей, а не судят зоолога Котенко и разное начальство даже из министерства, а ведь они тоже бьют туров и оленей под видом необходимости изучения. Или закон не для всех одинаковый?

Его прервали. Зал гудел от возмущения. Даже защитник укоризненно покачал головой.

Приговор отличался от того, каким желали его услышать и защитник и Козинский. Ивана Лысенко и деда из сторожки приговорили к уплате большого штрафа. Двое получили по году тюрьмы. А лесника Козинского, с учётом тяжести преступления, приговорили к пяти годам колонии.

Он побледнел, вскочил, хотел что-то

сказать, растерялся, но судья уже складывал бумаги, сзади стояли милиционеры, а зал гудел разноголосо, и слышно было, как всхлипывала в первом ряду жена.

У заднего крыльца, куда выводили осуждённых, уже собрались родственники, любители поглазеть. Ждали милицейскую машину. Ворота стояли настежь. Через дорогу зеленел овраг, поросший кустами, а дальше дубовый лес. Свобода была рядом. Если не сейчас, то когда?..

— С женой я могу проститься? — спросил Козинский и, не дожидаясь разрешения милиционера, протиснулся в толпу, обнял плачущую жену, шепнул ей: «Пошли завтра Петьку к дупляному дубу» — и неожиданно побежал, раздвигая людей, которые сами шарахались от него.

— Стой, стрелять буду! — тонко закричал участковый, схватился за пистолет, но стрелять не мог, потому что кругом были люди.

Поднялась паника, в разные концы понеслись машины, куда-то бросились за ищейками. Но кто же ещё так хорошо знал лесные тропы, как сбежавший преступник? Словом, писать бумагу о пересмотре судебного решения не пришлось, а у краевой милиции появилось ещё одно дело — о розыске.

— Когда все это приключилось? — спросил Саша, выслушав рассказ Ивана.

— Должно быть, до твоего ухода. Я, понимаешь, думал, что ты придёшь на суд, а тут узнаю — в горы подался. Ну и я тоже.

— Может, его уже нашли?

— Судачили, будто засаду около дома устроили, но он же не дурак идти домой, и зачем ему идти? Винтовка у него в лесу спрятана, голодным не останется, а теперь, когда горы позеленели и впереди лето, проживёт как-нибудь без передачи из дому. Так что вряд ли словят.

И только тут Саша понял, зачем Лысенко пошёл навстречу ему. Он положил руку на плечо Ивану.

— Спасибо тебе.

— Чего там… — застеснялся Иван. — Подумал, понимаешь, вдруг этот тип выйдет как раз на твою тропу, а ты ничего не знаешь.

Лысенко сказал об этом просто, сдержанно, но простота честного поступка тронула Сашу. Ведь что ни говори, а это он, Молчанов, способствовал суду, и теперь Ивану придётся уплатить восемьсот рублей штрафу, деньги не малые, по семье крепко ударят. И тем не менее Иван с открытой душой пошёл в горы предупредить об опасности, ночевал в холодном лесу, ждал.

Саше и сказать ему что-то доброе хотелось, и было не по себе как-то. Развязывая рюкзак, чтобы приготовить ужин, он хмурился и улыбался. Лысенко тоже молчал, сидел и шуровал хворостинкой огонь.

— Зачерпни воды, кашу сварим. — Саша протянул котелок.

Пока Иван ходил в темноту, Молчанов сидел, уставившись на огонь, но думал не об опасности, вновь появившейся в горах, а о доброте человеческой, которая, к счастью, всегда была, есть и будет.

— Так-то вот, Архыз, — сказал он и погладил овчара. — Это наш друг, слышишь? Ещё один друг.