Тало. Домик у моря

Рахимова Маргарита

– В этом-то и наша проблема… – немного растаяла Марина.

– Не понимаю, – следом остыла и я.

– Когда я обсуждала нашу дружбу с психологом…

– Ты что? Там же обсуждают только проблемы.

– Не только их. Но и то, что даже и не кажется проблемой на первый взгляд. Так и с нашей дружбой. На первый взгляд все чудесно: мы знакомы с детства, друг за друга горой и все такое. Но в итоге мы не только подруги, мы сцепились с тобой детскими травмами и поплыли так, сцепившись, по жизни, -усмехнулась подруга.

– Что за психологический бред ты несешь, – закатила я глаза и отошла к окну. В ее словах был смысл, но мне не хотелось верить, что наша дружба, которую я так романтизировала все это время, всего лишь итог наших покорёженных детских судеб.

– Это не бред. И ты это понимаешь. Из-за смерти отца ты не могла ни на секунду отпустить контроль, защищая мать. И я дала

тебе не только свою защиту, но и возможность защищать меня. Твоя мама была слишком взрослой, чтобы дать тебе это чувство. А мне ты дала большее из того, что могла: всю себя без остатка. Свою поддержку, способность выслушать и поддержать. Мне этого очень не хватало, ты ведь знаешь моих холодных и черствых родителей. И это не плохо, Аня, мы просто должны понять с тобой, что больше не обязаны играть роль этих маленьких девочек, которые пытаются исправить неполадки в детских душах друг друга, исправляя ошибки взрослых. Все ошибки исправлены, мы справились. Теперь мы можем просто дружить, – Марина стала говорить тише и опустилась на кресло возле камина.

– Да, ты права, – заметила я, обернувшись, – хватит уже этого спасательства. Мы не во всем можем помочь друг другу, но хотя бы можем быть рядом, хоть иногда, правда?

– Конечно. И ты не виновата в том, что уехала, и Москва твоя совсем не мажорная, – сложив губы в трубочку, смутилась девушка.

– Хах, еще какая мажорная, особенно в центре, – разрядила я обстановку, и мы обе рассмеялись в голос.

Мы предались воспоминаниям. В нашей дружбе было немало моментов, когда казалось, что все вот -вот развалится. Например, когда мы были подростками, то поссорились прямо перед Новым годом. Я невероятно хотела устроить классную тусовку, а Марина этого не желала. Моя мама уехала в командировку и оставила квартиру под мою ответственность, но пригласить в новогоднюю ночь позволила только Марину. Я очень долго уговаривала подругу, но Марина была непреклонна. Она нудела о том, что все это очень рискованно, что мне попадет, что наши одноклассники не оценят мою щедрость, и все пройдет ужасно.

Тогда я не послушала ее, и мы очень сильно поругались. Марине пришлось отмечать Новый год в кругу своей семьи, где после боя курантов сразу ложились в постель. Бедняжка проплакала всю ночь, как мне потом рассказывала, мне было ужасно стыдно. К слову, и мне не было очень весело в ту ночь. Пришедшие на праздник одноклассники приняли мое приглашение, лишь узнав, что в квартире не будет взрослых. И даже тогда я не заподозрила неладное, хоть и слова Марины немного меня насторожили. Я хотела верить, что эта вечеринка сделает меня крутой, что мальчик, в которого я была влюблена тогда, обязательно обратит на меня внимание, а девочки станут приглашать на подобные тусовки. Лишь во время вечеринки я начала понимать, что мое присутствие им было не нужно. Я была лишь хорошей возможностью оторваться без взрослых и арендодателем халявной квартиры. В итоге, я тоже в конце ночи плакала в своей ванной, перед этим застав в маминой спальне, куда запретила всем заходить, того самого мальчика в объятиях девочки, которую терпеть не могла. И лишь в тот момент, когда я елозила коленками по холодному кафелю, вздрагивая от слез, я поняла, что Марина была права, и осознала, как мне ее не хватает в этот вечер.

Второй случай был незадолго до моего отъезда. Тогда мне нужно было сделать довольно много дел, а Марина постоянно лезла со своими жалобами на то, что у нее не получается что-то на работе, что мама постоянно выедает ей мозг ложечкой и что в личной жизни какая-то пустыня с летающими перекати- поле. Я терпеливо слушала до поры до времени, но в один момент терпение лопнуло. В гневе я упомянула, что на мне сейчас висит несколько проектов по работе, незаконченные дела по учебе в магистратуре, что мать постоянно пытается меня отговорить от переезда, манипулируя смертью отца и ее одиночеством, но я совсем не жалуюсь Марине, а справляюсь сама. Помню, как тогда она очень сильно расплакалась и убежала в слезах домой. Мы долго не разговаривали, и в какой-то момент я даже поймала себя на мысли, что без ее бесконечного нытья даже стало легче, но это длилось недолго. Вскоре я стала ловить себя на том, что автоматически тянусь к ее номеру в телефоне, затем мне стало грустно проезжать ее дом по пути с работы, а после и вообще стали посещать мысли о том, что это конец нашей дружбы. Мне стало тошно от этой мысли. Я позвонила Марине, она взяла трубку и сразу же выпалила «Прости!». Мы засмеялись сквозь слезы, осознав, что сказали это вместе. Больше мы так серьезно не ругались до приезда сюда.

Определенно, нам не хватало разговоров о нас. Мы все больше жаловались друг другу на жизнь,

обсуждали интересные ситуации, хохотали с воспоминаний, но никогда не обсуждали, что же все-таки свело нас вместе. Мы были очень разными, даже внешне. Марина русая, с выгоревшими прядями, будто только что с отдыха, всегда неизменно бледная аристократическая кожа, словно полупрозрачная. Большие серые глаза глядят всегда несколько печально из-под пушистых светло-русых ресниц. Нос-кнопка, пухлые губки бантиком. В общем, она всегда выглядела как ребенок, но обладала очень миловидной внешностью. Никогда не понимала, почему за ней не бегает толпа поклонников. Возможно, дело было в том, что она никогда не могла себя преподнести. Худощавая и довольно высокая, она не несла себя гордо, она прятала свое естество в скрюченной грудной клетке и часто прижатых к груди в спокойном состоянии руках. Ее любимой одеждой были мешковатые кардиганы, которые она надевала в тщетной попытке согреться, ведь Марина мерзла даже летом, в плюс двадцать пять, и широкие вельветовые брюки цвета хаки, которые, как мне кажется, она не снимает уже лет с семнадцати.

Я всегда была другой. Во мне не было того аристократизма, что витал в образе подруги. Мне свойственны, скорее, нелепость и громкость. Я всегда, сколько себя помню, громко говорила, часто махала руками в разговоре, звонко смеялась и всячески привлекала к себе внимание. Рина (кстати, именно так я ее стала называть уже после школы) часто шикала на меня, когда я хохотала с ее шуток в парке на прогулке. Естественно, такое поведение не оставалось незамеченным. Уже с тринадцати я была обласкана вниманием парней, к нам часто подходили на улице, от чего Марина съеживалась еще больше обычного. Мои светлые, немного с рыжиной волосы всегда непослушно вились. Я часто окрашивала их в более светлый оттенок, но беспощадная рыжина всегда пробивалась на солнце, передавая мне привет из детства. Свой рост я компенсировала постоянным ношением каблуков, коротких платьев и попытками выбиться в ранг стильных и модных девчонок всея страны. Конечно, я старалась и Марине подыскивать что-то красивое, когда мы ходили вместе по магазинам, будучи уже старше, но она всегда отнекивалась тем, что одежда для нее не способ самовыражения, а «удобоваримая комфортная оболочка».

Немного перекусив, мы засобирались вновь на поиски Айны. Зная, что она вышла в такую бурю на улицу, мы не могли себе простить такого упущения, хотя и понимали, что она знает этот пляж как свои пять…кхм…как свои пушистые лапки.

– Может позвоним Хейкки? – волнуясь, спросила Марина, – Все-таки это его собака, он лучше знает, что делать. А мы с большей вероятностью покалечимся или потеряемся. Или все вместе.

– Марин, я согласна с тобой, но. Ты видела этого старичка? А что, если он распереживается, и у него будет сердечный приступ? Или приедет и пойдет на поиски сам? Для него это еще более опасно, чем для нас, пойми. Мы не будет лезть в горы или уходить далеко от пляжа, а просто еще раз осмотрим окрестности.

– Хорошо, – кивнула с согласием Марина, – Хейкки действительно может очень остро отреагировать, не хотелось бы его раньше времени отправлять к своей жене.

– Вот-вот, – заметила я и сложила в рюкзак два дождевика, бутерброды и термос с горячим чаем.

– Кстати, возьми нашу малышку, мы наверняка наткнемся на потрясающие виды по пути. Не хочу упустить шанс сделать красивые кадры природы. Она здесь невероятная, – сказала подруга, доставая из пляжной корзины забытый фотоаппарат.

– Ох, точно! Совсем про него забыла. Положи его в рюкзак и пошли скорее.

Изрядно устав ходить по песчаному пляжу и измазавшись в мокром песке по самые колени, мы продвинулись на холмы, которые были началом гор. Марина с опаской смотрела на мои горящие глаза, которые не говорили ни о чем хорошем. Иногда я не могла остановиться в попытках достичь той или иной цели, и, кажется, это был именно тот момент. На самом деле, я попросту не могла себе простить, что после того, как радушно нас встретил хозяин, я допустила такую оплошность и потеряла единственное живое существо, которое может ему принести радость после смерти жены. Я очень корила себя и почти не спала в ту ночь, когда мы вернулись с поисков, поэтому все потраченное время ворочалась в кровати и мысленно оправдывалась перед погибшей женой Хейкки, которая в моих полуснах стояла над моей постелью и отчитывала меня за такое детское и безответственное поведение. Ее пушистые кудри вздрагивали от движений возмутительно взмывающих вверх бровей, а руками она пыталась согнать меня с кровати, отправляя на повторные поиски. Вот, что творилось у меня в голове, когда наши грязные мокрые ботинки ступали на вершину холма.