Талисман
Шрифт:
Если бы кто-нибудь сейчас спросил: «Как ты себя чувствуешь, Джек?», мальчик мог бы ответить: «Все хорошо, спасибо. Бодро». Бодро было словом, которое поселилось в его сознании, когда он шёл через эту пустынную страну трав; его внутреннее состояние можно было даже назвать словом восторг. Он шёл и шёл, растворяясь в пейзаже, знакомом очень немногим американским детям его времени — пустая, бесконечная дорога под голубым небом; всепоглощающая свежесть и чистота. На небе не было ни облачка.
Все это было внове для мальчика, и он боялся пропустить что-либо.
Джек же шёл вперёд без слез и страха, и думал только: «О, Боже! Я чувствую себя хорошо… это странно, если учесть, что никого нет рядом, но это так».
И лишь его тень, постепенно удлиняясь, следовала за ним.
Он уже почти забыл, что меньше двенадцати часов назад был пленником Апдайка в «Оутлийской пробке» (хотя на руках мальчика все ещё были свежие мозоли); впервые в жизни он шёл по широкой, открытой дороге, совершённой пустынной; здесь не было рекламы «Кока-колы» или пива «Будвайзер», рядом не проносились машины, не было слышно гула самолётов, — только звук шагов по дороге и его собственное дыхание.
«Боже, мне хорошо», — подумал Джек, протирая глаза, и ещё раз определил своё состояние словом «бодрое».
Он подходил к башне.
«Парень, ты никогда не заберёшься на неё».
Джек догрыз яблоко и не думая, почему так поступает, принялся руками закапывать огрызок в землю. Казалось, башня сделана из досок, и Джек прикинул, что её высота около пятисот футов. Она выглядела полой изнутри. На верхушке была площадка, и там толпились люди.
Джек присел на обочине, обхватив руками колени. Ветер дул в спину. По траве бежали волны.
«НИКОГДА мне туда не взобраться», — подумал он, — «даже за миллион долларов».
И вдруг случилось то, чего он боялся ещё тогда, когда в первый раз увидел на башне людей: один из них стал падать.
Джек вскочил на ноги; лицо его побледнело. Мальчику уже представлялось неподвижное, распростёртое на земле тело… Внезапно глаза его расширились и из груди вырвался сдавленный крик. Человек отнюдь не падал с башни и не бросился с неё для самоубийства, он просто спрыгнул вниз. На полпути к земле что-то хлопнуло за его спиной (Джек решил, что это парашют, и ужаснулся, что тот не успеет раскрыться)…
Но это был не парашют.
Это были крылья.
Падение замедлилось и, наконец, прекратилось совсем, когда мужчина оказался в пятидесяти футах над землёй. Затем он стал взлетать, все выше и выше; крылья почти соприкасались во время взмаха; их движения были похожи на движения рук пловца, финиширующего на дистанции.
«Ой-ой-ой», — подумал Джек, изумлённо глядя вверх. — «Ой-ой-ой, что ж это происходит, ой-ой-ой!»
Второй мужчина проделал то же самое, за ним третий, четвёртый… Через пять минут в воздухе оказалось
Они парили и танцевали в воздухе. Джек восхищённо смеялся. Зрелище напоминало балет на воде, где все кажется очень простым, если смотреть со стороны, и очень сложным, если попытаться самому.
Но здесь было другое. Полет людей не выглядел лёгким делом, не требующим усилий; они явно затрачивали много энергии для пребывания в воздухе; и Джек почувствовал страх за них.
Ему вспомнились времена, когда мать брала его с собой к своей подруге Мирне, которая была настоящей балериной, работающей в профессиональной труппе. Джеку приходилось видеть Мирну и других танцоров в спектаклях — мать часто ходила с ним на премьеры. Но он никогда не видел Мирну на репетициях… И вот однажды это случилось. Джека тогда потряс контраст между впечатлением от балета на сцене, где, казалось, все делается легко и просто, и репетицией у станка, когда лицо балерины обливается потом, а хореограф не хвалит, а только ругает. Комнату, где занимались балерины, заполнял тяжёлый запах пота.
На шеях вздувались вены. Кроме замечаний хореографа единственными звуками были шарканье ног по полу и тяжёлое, прерывистое дыхание. Джек внезапно понял, что танцоры постепенно убивают себя. Больше всего ему запомнилось выражение их лиц — полное сосредоточение, преодоление боли и удовольствие от выполняемой работы. Джек не мог понять, в чем тут можно находить удовольствие. Неужели боль может доставлять удовольствие?
Людям, которые летали перед ним, тоже, наверное, больно. Интересно, это действительно крылатые люди, как люди-птицы из сериала «Флэш Гордон», или крылья их подобны крыльям Икара? Впрочем, это не имело значения… во всяком случае, для Джека.
«Радость.
Они живут среди волшебства, эти люди.
Радость помогает им взлететь».
Вот что имело значение. Их поддерживала радость, и неважно, были ли крылья прикреплены к плечам или росли из них. Потому что даже отсюда он видел на их лицах такое же выражение, что у балерин из труппы Мирны. То, что делали парни в небе, было одновременно ужасно и прекрасно.
«Все это похоже на игру», — подумал Джек, и внезапно почувствовал истинность этого утверждения. Игра, или нет, — скорее подготовка к игре. Подготовка к зрелищу, участвовать в котором могут только избранные.
«Радость», — вновь пришло в голову мальчика. Он встал, рассматривая людей, рассекающих воздух. Его волосы развевал ветер. Он стоял, как юный рыбак в поэме Элизабет Бишоп; время его невинности прошло, и кругом была радуга, радуга, радуга…
«Радость — это исключительно бодрящее слово».
Чувствуя себя ещё лучше, чем раньше, когда все это только началось — только Господу известно, как давно это началось — Джек вновь двинулся вперёд по Западной Дороге. Его шаги были легки, на лице блуждала улыбка. Он оглядывался назад, и ещё долго мог видеть летающих. Воздух Территорий был настолько чист, что казался прозрачным. И даже после того, как башня и люди, парящие над ней, скрылись из виду, у мальчика осталось ощущение радости, подобное радуге над головой.