Талант марионетки
Шрифт:
– Ладно-ладно, я не спорю, ты – настоящая примадонна.
– Издеваешься, да?
– Нет же, я правда очень рад! И горжусь тобой, – Франсуа притянул ее к себе и с чувством поцеловал. Знакомое возбуждение вспыхнуло и быстро разлилось по всему ее телу.
– Может, не пойдем в «Лягушку»? – пробормотала Жюли прямо в его губы.
Он вскинул брови:
– А как же твои друзья? Разве они тебя не ждут?
Жюли оттолкнулась от его груди:
– Да, конечно, ждут. О чем я только думаю!
– Известно, о чем, – поддразнил Франсуа, и она шутливо замахнулась на него, смущенная. – …О славе,
– Если уж говорить о славе, то вот у кого этого в избытке, – Жюли посмотрела через его плечо, и журналист обернулся.
Под руку с Этьеном из дверей вышла Мадлен. С другой стороны от нее, оживленно жестикулируя, шагал Дежарден. Пальто на нем было небрежно распахнуто, хотя ночная прохлада не располагала к этому, а из кармана торчал позабытый шарф. Поклонники оживились и немедленно обступили актеров и режиссера. Один из мужчин заговорил с Дежарденом, как старый приятель, и тот похлопал его по плечу. Остальные устремились к примадонне, подобно летящим на огонь мотылькам. Перед служебным входом сразу же образовалась немалая толпа, людей как будто сразу стало в три раза больше. Некоторые становились на цыпочки, чтобы рассмотреть Мадлен.
– Идем же, – вздохнула Жюли, и они неторопливо двинулись прочь.
Мадлен держала Этьена под руку и машинально улыбалась толпе. Она привычно окинула почитателей взглядом, приняла цветы из чьих-то рук, несколько раз кивнула в ответ на комплименты и поздравления. Она давно научилась делать это непринужденно, легко и ни на миг не отвлеклась от беседы с Этьеном. Они мягко рассекали толпу, неторопливо продвигаясь вперед, то и дело останавливаясь возле какого-нибудь особенно настырного поклонника.
Уже в нескольких шагах от машины перед ними возникла немолодая пара. Пожилой седовласый мужчина и дама, чье лицо скрывали поля шляпки, нерешительно приблизились к примадонне. Когда на них упал свет фонаря, в Мадлен вдруг всколыхнулось давнее воспоминание, как будто в собственной квартире она внезапно обнаружила дверь в кладовку с забытым хламом: вдоль тротуара, стараясь поспеть за актерами, поспешно шагали ее родители.
– Мадлен, – донесся до актрисы немного надтреснутый голос пожилого господина.
Она повернулась к Этьену:
– Возьми цветы, их что-то становится слишком много.
Тот усмехнулся и взял у нее груду букетов. Они остановились у автомобиля Этьена, и Мадлен вновь бросила взгляд на этих двоих. Мадам Дежан смотрела на нее, закусив губу, как будто пыталась что-то сказать – но не могла или не желала говорить при таком количестве посторонних. Подошедший Дежарден придержал дверь, пропустив Мадлен и Этьена, а затем сам уселся в автомобиль. Родителей актриса больше не видела, но они продолжали стоять на том же месте, даже когда машина скрылась за углом.
В ушах еще звенело от шума аплодисментов, и Жюли только сейчас начала осознавать, что произошло. Она оперлась на плечо Франсуа и умиротворенно вдохнула аромат роз.
– Я так устала, – призналась она, – мне кажется, сегодня я прожила целую жизнь.
– Если хочешь, мы можем пойти домой, – тут же откликнулся Франсуа.
– Ну уж нет, этот вечер мы должны как следует отпраздновать!
– Как моя знаменитость
– Я не знаменитость, – улыбнулась она. – По крайней мере пока.
– Что за скромность, – усмехнулся Франсуа и распахнул перед ней тугую дверь «Хромой лягушки», которая как всегда внезапно возникла посреди глухого переулка. За ней их ждали уже привычные крутые ступени, ведущие в полутьму кабаре, из которой доносились знакомые голоса. Даже среди этого гула Жюли с легкостью различила южный акцент Эрика и звонкий смех Николь.
Едва завидев их у входа, Эрик в полушутливом поклоне обратился к Жюли:
– Какая честь, прекрасная Корделия!
Едва Жюли с Франсуа уселись за столик, сдвинутый со всеми остальными полукругом, перед ними словно из воздуха возникли запотевшие бокалы с шампанским. Праздновали уже давно: успели прозвучать тосты не только за герцога Французского или Глостера, не забыли даже Шута и Врача. Здесь стояла совершенно другая атмосфера, нежели в банкетном зале театра, где собрались сливки парижского общества. Со сцены лилась тихая фортепьянная музыка – мотив чарльстона звучал медленно и немного лениво, точно пианист еще настраивал свой инструмент или, наоборот, играл последние аккорды. В полупустом зале тихо переминалась с ноги на ногу единственная пара: они так крепко вцепились друг в друга, что не слышали постепенно стихающей мелодии.
Актеры наконец получили возможность сбросить с плеч напряжение тяжелого дня, на смену которому пришло веселье и легкая усталость. Вновь и вновь вспоминались самые яркие моменты сегодняшней премьеры: как в последний момент чуть не сломалась кулиса, как все они едва не умерли в ожидании аплодисментов, которые задержались на несколько бесконечных секунд, прежде чем разразиться громом, и как божественно гениален был Марк Вернер. Это никто не мог оспорить. Аделин в конце концов тоже пришла – ее удалось вытащить из гримерки, где она предавалась терзаниям из-за загубленной роли. Она сидела в самом углу, откинувшись на мягкую спинку дивана и уставившись в одну точку перед собой, не то вновь и вновь прокручивая перед глазами отрывки из спектакля, не то уносясь вдаль в одной ей ведомых кокаиновых грезах.
– А это кто? – вдруг спросил Франсуа и нахмурился, пытаясь припомнить в череде театральных лиц еще одно. – Мне кажется, я его не знаю.
Из-за специфики своей работы Франсуа первым узнавал о любых изменениях, которые хоть чуть-чуть затрагивали театр. Например, о найме нового осветителя он узнал задолго до того, как труппа обратила внимание на появление еще одного сотрудника.
Жюли тоже с удивлением обнаружила в привычной шумной компании новое лицо. Рядом с Себастьеном сидел незнакомый темноволосый молодой человек в очках в тонкой оправе и костюме-двойке; весь его вид говорил о том, что в подобном заведении юноша был впервые и, вероятно, мечтал если не исчезнуть отсюда, то сделаться как можно менее заметным. Он вжимал голову в плечи и изучал растаявший лед на дне своего бокала, лишь изредка кивая или подавая односложные реплики. И – чтобы этого не заметить, надо было бы ослепнуть – смотрел только на Себастьена, точно остальные присутствующие были лишь частью яркого и разгульного фона кабаре.