Таксопарк
Шрифт:
— Наш водитель?
— Нет. Со стороны. Студент какой-то. Говорит, у таксиста перекупил. Вижу — врет, а доказать не могу. Только и узнал, что зовут его Игорь.
— Бедный студент, значит, — произнес Тарутин.
— Бедный. На своем «Москвиче». Голубого цвета.
— Ну! — воскликнул Мусатов. — А каков он внешне? В очках?
— В очках. Как у мистера Твистера. С блюдце величиной. Темных.
— Он и есть. Зять нашей Раисы Карповны. Кладовщицы. Голубой «Москвич». Я сразу о нем подумал, точно увидел. У нас дачи неподалеку. — Мусатов засмеялся, поводя из стороны
— В каком отделении милиции составили протокол? — перебил Тарутин.
— В четвертом, — ответил Шкляр. — У автомагазина. За углом.
После ухода Мусатова и Шкляра Тарутин попытался было заняться текущими делами. Машинописные фразы располосовали лист бумаги. Это был отчет управления за третий квартал, полученный дня два назад. Полное благополучие и рост. Прекрасные перспективы. Даже можно увеличить план… Впрочем, так и увеличивают план для такси. С потолка. После радужных отчетов руководителей перед вышестоящим начальством. Чистый волюнтаризм…
Тарутин постучал ручкой о стол, пытаясь сосредоточиться. Не удавалось. Цифры расползались, налезали одна на другую, прятались. Что с ним происходит в последнее время? Жажда деятельности сменялась апатией, апатия переходила в тоску.
Возможно, и эта его жажда деятельности была не чем иным, как лекарством от тоски? И когда все образуется в его личной жизни, то перестройка, которую он затевает в парке, покажется обузой, ненужной трепкой нервов? В самом деле, ведь и без него парк существовал. Так все привыкли к сложившейся форме отношений, что не замечали ее пороков, как, вероятно, глубоководная рыба не замечает давящей тяжести воды. Если кого-то не устраивает положение вещей, то он увольняется из парка. Слава богу, шоферы везде нужны. Не уходят, значит, все в порядке. И не обернется ли еще большим хаосом дело, что он затевает? Годами формировалась система мышления людей, которыми он сейчас руководит. В конце концов, это особое объединение, когда человек, по существу, теряет контроль со стороны общества, оставаясь один на один с посторонним человеком в тесном пространстве кузова автомобиля. И собственное благополучие целиком зависит от личной инициативы, изворотливости, гибкости ума, расчета. Вот когда проявляются все черты человеческого характера: и хорошие и плохие. Да и сам таксопарк является логическим продолжением их методов борьбы за существование. Парк и таксисты — единое целое!
И если Тарутин задумал как-то перестроить систему отношений в парке, обернется ли это существенным успехом? И вообще… зачем это все ему?
Тарутин вздохнул. Бывают же люди точных, решительных поступков. Все им ясно в этой жизни. Никаких самокопаний, никаких эмоции. А что он?!. А? Уехать в Ленинград, заняться наукой в каком-нибудь автодорожном НИИ. Спокойно, солидно. В полном соответствии с его наклонностями…
Сухо щелкнул динамик селектора, и секретарь напомнила, что его ждут посетители, настало время приема по личным вопросам. Каждый вторник — с трех до пяти.
Первой на очереди была Глафира-мойщица,
— Кто же это говорит?
Та промолчала.
Тарутин перечитал заявление. Двое детей, муж, свекровь. И все в одной комнате… Но что директор мог поделать? Комиссия тщательно разбирала каждое дело. Оказались люди более нуждающиеся.
— Вот в кооператив я бы вам помог вступить. А комнату эту оставили бы свекрови, — произнес Тарутин.
Глафира всплеснула руками.
— В кооператив? С каких таких денег? У меня девяносто, и муж слесарит за сто двадцать.
Тарутин повертел бумагу.
— А что, Глафира Степановна, у вас девять классов образования. И вроде техникум.
— Лесотехнический, — с непонятной интонацией добавила Глафира.
— Не перевести ли вас в диспетчерскую? На сто десять рублей?
— Да нет уж, не надо, — испуганно воскликнула она. — Мне и так хорошо.
— Так ведь зарплата больше.
— Я к вам, Андрей Александрович, не жаловаться пришла на работу, а по другому вопросу.
Тарутин встал, разминаясь, сделал несколько шагов по кабинету.
— А если мы установим автоматическую мойку салона автомобиля, будете вы тогда держаться за свое место?
Глафира накинула косынку, пальцем заправила упругие завитушки волос.
— Давно грозятся… А эта автоматика и окурки будет выковыривать из щелей?
— И окурки. Высасывать. Пневматикой, — усмехнулся Тарутин.
— Ну, это мы еще посмотрим… А пока на мой век хватит. — Она направилась к двери.
— Послушайте, Глафира Степановна… Сколько вам остается за смену? Честно.
Женщина обернулась, дерзко вскинув выпуклые глаза на Тарутина.
— Все мои. А кооператив строить мне не хочется. Подожду. Улучшение жилищных условий рабочего класса — забота государства! — И вышла, аккуратно прикрыв дверь.
Тарутин в досаде хлопнул кулаком о ладонь. Рабочий класс! Выковыривает окурки из щелей в салоне да проводит мокрой тряпкой по резиновому коврику. А с такой легкостью бросается словами «рабочий класс». Чему-чему, а этому выучились. Ну, кто там еще на очереди из таких «рабочих»?
В кабинет вошла женщина с баулом в руках. Широкое курносое лицо. Ярко-красные губы. Челка.
— Таня Петухова. — Она уверенно протянула Тарутину ладонь. — Извините, что я вас тревожу, товарищ директор. Но по-пустому я бы не пришла, честное слово.
Тарутин без энтузиазма пожал пухлую ладонь, мучительно пытаясь припомнить, где он видел эту гражданку.
— Ларечница я. На углу мой киоск..
Тарутин вернулся к своему столу.
— Что же вы хотите?
Женщина села на край кресла и поставила на пол баул.
— Ну что вы в меня вцепились, Андрей Алексаныч? В торге предупредили, что киоск убирать будут с площади. Что вы вроде настаиваете.
— Видите ли…
— Таня… — кротко подсказала ларечница.