Таёжка
Шрифт:
– Ну что, дикие команчи?
– обратился к своему классу Сим Саныч.
– Небось для ваших ушей это лучшая музыка? Признавайтесь!
"Команчи" нестройно загудели, выражая фальшивый протест.
– Ладно, верю, - сказал Сим Саныч.
– Верю, что вы жаждете заниматься даже летом. Круглые сутки, до последнего вздоха. Особенный энтузиазм я читаю на лицах Гены Зверева и его соратника Вити Рогачева. Это и понятно. У них ведь на осень переэкзаменовка по русскому. Поэтому они решили взять в тайгу
– Правильно, - кислыми голосами ответили "соратники".
– Ну вот и прекрасно. А чтобы ваши слова не разошлись с делом, ваш воспитатель отправится с вами.
– Урра-а!
– завопила пятерка, собиравшаяся в тайгу.
– Ну, вашего восторга я не разделяю, - сказал Сим Саныч.
– Не знаю, как я вам, а уж вы-то мне надоели порядком.
– А как же Крым?
– спросил Мишка.
– В Крым, Михаил Кузьмич, лучше всего ездить в августе. В так называемый бархатный сезон. Говорят, очень полезно для нервной системы. А ведь я её расшатывал с вами весь учебный год. Есть ещё вопросы? Ну, тогда по домам. Всего хорошего!
В интернате Таёжка и Мишка собрали свои вещи и пошли в Озерский райпотребсоюз, откуда ходили попутные машины до Мариновки. Во дворе грузили на "газик" какие-то ящики.
Один из грузчиков спросил Таежку:
– Ты, кажется, дочка Забелина?
– Да.
– Отец в школу пошел, тебя разыскивать.
– Слушай, Миш, - сказала Таёжка, - я добегу до школы, а ты побудь здесь.
Отца она встретила на улице. Он бросился навстречу дочери и подхватил её на руки:
– Тайка, милая! Мама приезжает!
Таёжка задохнулась:
– Когда?
– Сегодня под вечер. Телеграмма пришла ещё позавчера, а её в леспромхозе под сукно засунули. Вот остолопы, правда? Да ты успокойся, кто же от радости ревет?
Пообедав в леспромхозовской столовой, Таёжка, Василий Петрович и Мишка зашли в леспромхоз к директору. Семен Прокофьич присел рядом с Забелиным на диван и сказал:
– Ну, выкладывай, Петрович. Вижу, что-то стряслось. Ты именинник, что ль?
Василий Петрович засмеялся:
– Бери выше. Жена приезжает.
– Ух ты! Вот это молодчага. Теперь ты, можно сказать, коренной сибиряк. Всеми корнями врос.
– Корням и почва нужна, а, Прокофьич?
– Ты про жилье?
– Директор пошевелил широкими седыми бровями и задумался.
– Вот что. В Мариновке-то тебя легко устроить. Дадим целый дом. Только захочет ли жена в деревне жить? Работа есть, конечно, и в Озерске, но ты там нужней. Не знаю, как без тебя обойдемся...
– Разве я сказал, что хочу переёхать?
– удивился Василий Петрович.
– Тогда дело другое. Бери сейчас мою легковушку и поезжай встречать Семен Прокофьич хлопнул Забелина по плечу и подмигнул.
– Завидую
На станцию они приехали за десять минут до прихода поезда. Василий Петрович бегал по платформе и все время поглядывал на часы. Таёжка стояла, прислонившись к дощатому забору станции, слушала, как радостно и гулко стучит сердце.
Наконец показался поезд. Устало посапывая, прошел мимо паровоз, за ним катились вагоны, и в тамбуре одного из них стояла мама.
– Мама!
– вскрикнула Таёжка, бросаясь к вагону. Мать легко спрыгнула с подножки, поставила на землю чемодан и прижала к себе Таёжку. Василий Петрович обнял жену и дочь, и все трое с минуту стояли молча. Потом они стали целоваться. Мишка отвернулся. Он не любил телячьих нежностей. Василий Петрович опомнился первым. Он подвел Мишку и сказал:
– Это Миша Терехин, товарищ Таисии. Миша, познакомься - Галина Николаевна.
– Мне Тая писала о тебе, - сказала Галина Николаевна, улыбаясь Мишке. Улыбка у неё была ласковая и белозубая.
Потом они уселись в машину: Мишка рядом с шофером, а остальные на заднем сиденье.
– Вася, господи, - смеясь, говорила Галина Николаевна, - в Москве бы я тебя не узнала. Сапоги, картуз. И эта бородища. Немедленно сбрей её. Ты же не в партизанском отряде.
"Что ли, по болотам в сандалетах ходить?
– подумал Мишка.
– И борода Василию Петровичу идет".
В шоферском зеркальце он видел молодое, красивое лицо Галины Николаевны, и ему вдруг стало чудно, что эта чужая женщина - мать Таежки и жена Василия Петровича.
НОВОСЕЛЬЕ
Забелины устроились в доме напротив сельпо. Раньше здесь был детский сад, но в прошлом году колхоз построил новое помещение, и с тех пор дом пустовал.
Галина Николаевна и Таёжка провозились целый день, наводя порядок: мыли полы, посуду, выставляли зимние рамы и сметали из углов паутину.
Но комнаты по-прежнему выглядели нежилыми. Не хватало им вещей, которые все ещё шли малой скоростью где-то по Барабинским степям.
– Будем жить, как на вокзале, - грустно сказала мать.
– Но делать нечего.
Она достала деньги и велела Таёжке сходить в магазин за продуктами. К вечеру ждали гостей.
Таёжка ушла, а Галина Николаевна взяла у соседей ведра и отправилась на реку, хотя колодец находился рядом. Но колодец был с норовом: он успел уже проглотить два ведра, и теперь Галина Николаевна боялась его.
– Возьмите коромысло, руки нарежет, - догнала её соседка.
До сих пор Галина Николаевна видела только в кино, как носят воду на коромысле. А сейчас пришлось испытать самой. Проклятое коромысло невыносимо резало плечи, ведра раскачивались тяжелыми маятниками. И Галину Николаевну водило из стороны в сторону, будто пьяную.