Сыны Амарида
Шрифт:
— Вы что-то видели, — сказал Транн. — Расскажите.
Баден вздохнул и провел рукой по волосам. Его угловатые черты выдавали крайнюю усталость.
— Конечно, я не могу говорить за Орриса, но думаю, что он заметил то же самое: когда Сартол вышел в зал, цвет его церилла на миг отразился в Созывающем Камне.
— Что? И ты тоже видел?
— Да.
— И вы оба уверены, что это не простое отражение, не зрительный обман?
Оррис помотал головой:
— Нет, когда Сартол уходил, это повторилось.
Баден пристально посмотрел на Орриса, потом снова повернулся к Транну:
— Этого
Транн выдохнул сквозь зубы с характерным свистящим звуком.
— Арик, сохрани нас. Если он способен связываться с Камнем, весь Орден не сможет остановить его.
— Знаю. Вот почему нам нужен немедленный суд. Очевидно, он уже начал преобразовывать Камень, но еще не закончил и, будем надеяться, не закончит в течение ночи.
— Но даже сейчас мы не знаем, как далеко все зашло, — сказал Транн, а завтра на суде ему придется сразиться с какой-нибудь третью Ордена. Я, конечно, не сомневаюсь в мудрости твоего выбора, но опасаюсь, что уже слишком поздно.
Баден пожал плечами:
— Давайте считать, что все пока не так страшно, и займемся более насущной задачей. Надо выяснить, кто из магов на нашей стороне.
— Конечно, Радомил, — сказал Оррис.
— Согласен, — ответил Транн. — Он подал нам знак на мосту.
— И еще он встретился со мной взглядом, когда Сартол прошел мимо Камня. Он понимает, что дела ет Сартол.
Баден с одобрением посмотрел на Орриса:
— А я этого и не заметил. Рад, что ты в наших рядах.
Маг слегка покраснел и улыбнулся:
— И много времени потребовалось тебе, чтобы понять это?
— Хм... В общем, нет.
— Мне всегда нравился Радомил, — отметил Транн, — но я не очень хорошо его знаю. Думаете, мы можем доверить ему передать сообщение... — он прервался и с опаской посмотрел на дверь, — остальным?
— Безусловно, — ответил Баден. — Но не думаю, что для этой цели он подойдет лучше всех.
Оррис привык доверять суждениям Бадена и тем не менее был удивлен.
— Почему нет?
— Радомил был за городом в составе патрульного отряда, и Сартол может определить и его в ряды обвиняемых.
Оррис покачал головой:
— Это не пройдет. Даже у Сартола духу не хватит.
— Возможно, ты прав, но рисковать нам нельзя. Того, кто будет нами избран, ждет смертельная опасность — это неизбежно, но риск можно свести к минимуму. Нам нужен Магистр, который был здесь не отлучно во время нашего отсутствия, так что обвинить этого человека будет практически невозможно.
— Из тех, кто оставался в Амариде, немного заслуживающих доверия людей, — сказал Транн. — Но кто из них верит нам настолько, чтобы помочь?
Прежде чем Баден ответил, в дверь тихо постучали. Баден, улыбаясь, спрыгнул с кровати и потянулся к дверной ручке.
— А вот и ответ на твой вопрос!
Много лет прошло, думал Ньялль, с тех пор, как ему последний раз было так хорошо. Впервые за все эти годы члены Ордена обращались с ним как с уважаемым человеком. Ему доверили роль в событиях, предопределяющих будущее Волшебной Силы. Уже десять лет ничего подобного не было. Десять лет. Сидя за столом в дальнем углу таверны "Кристалл", названной так из-за близости к хрустальным
Он еще помнил ту ночь с поразительной ясностью. Они лежали рядом, и она водила кончиками пальцев по его груди; он запомнил навсегда ее большие светящиеся глаза, свечу, и церилл, и гордость, которая сквозила в ее улыбке.
— Магистр Ньялль, — уже не в первый раз шептала она. — Однажды, может быть, ты станешь Премудрым Ньяллем.
Он тихо рассмеялся:
— Тщеславная ты женщина. Хочешь иметь большой дом в большом городе на другом конце страны и чтобы все приходили к тебе на поклон.
— Не нужен мне большой город. Я очень счастлива здесь, а что до остального, то разве я не заслуживаю еще большего? Теперь, когда ты человек с положением, разве сложно заставить их перенести сюда Великий Зал?
— Посмотрим, что можно будет сделать. — Он снова засмеялся, поцеловал ее и добавил другим тоном: — Луну и звезды сдвинул бы для тебя, если б мог.
Она перевернулась на спину и потянула его за собой.
— Уже сдвинул.
На этом месте, как всегда, Ньялль оборвал воспоминания. Потому что, как иногда казалось, это была их последняя счастливая ночь. Вообще-то были еще, но немного. Три месяца спустя она пожаловалась на тупую боль в животе, а вскоре началась кровавая рвота. Тогда его охватил страх потерять ее, и в мире остались только они двое и ее болезнь. Он молил богов, говорил им, что еще слишком рано, нельзя ее забирать, но они не слышали.
Почти два года он смотрел, как она угасает, и заботился о ней, как мог. Местные целители были бессильны, не помогало и его волшебство. Он мог лишь на время облегчить ее боль. Постепенно уходили ее радость, ее красота, ее смелость, ее жизнь. Это было Десять лет назад.
Пока она болела, он продолжал посещать Собрания и служить народу. Она на этом настаивала. Но, потеряв ее, он потерял честолюбие, утратил мечты.
Он всецело предавался служению, пытаясь этим заглушить скорбь, но с Вардис умерла его воля к жизни. Он стал созерцателем и толком не принимал участия в жизни Ордена и не стремился к чему-то большему. Даже его связь с Ноллстрой ослабла.
Он стал словно на себя не похож, и все же это было своего рода утешение. В молодости, только что обретя первого ястреба, он видел, как сдает его отец, некогда могущественный Магистр Падвин, испытывая смесь нетерпения и презрения. Он поклялся себе и Вардис, что в его случае все будет иначе — слишком важен Орден для страны, чтобы подобное жалкое существование можно было терпеть. И когда отец умер, Ньялль отказался произносить речь на его погребении. Позже, много позже, он пожалел об этом решении и понял, что угасание отца началось со смертью матери.