Сын зари
Шрифт:
Нет, такое невозможно. Вероятней, что на самом деле он ни в коей степени не может управлять собственным «талантом», и тот проявляет себя так, как ему угодно, показывает не то, что нужно пророку, а нечто случайное. И до костра еще многие годы, десятки развилок, и сейчас он маячит перед глазами случайно…
Пару раз к его «камере» подходил Вартан, но разговаривать с ним не было ни сил, ни желания, и бывший журналист делал вид, что дремлет, так что мрачно сопевший тюремщик топал дальше.
Бородатый
Вечером кудлатого кавказца сменил лопоухий болтун и тут же отправился на обход.
— Ничего, недолго тебе мучиться, голубь, — сказал он, остановившись у «камеры».
Говорил тюремщик, глядя в сторону, и приказ «не общаться с узником» не нарушал. Морда у него была самая злорадная, губы кривились в улыбке, а глаза посверкивали торжеством.
— В смысле? — выдавил Кирилл.
— Недолго, вот скоро выведут тебя отсюда, поверь мне. — Лопоухий захихикал. — Радость будет.
И тут Кирилл понял, что не зря он видел тот костер. Дар вовсе не подвел его, просто бывший воспитанник детского дома номер четыре свернул на ту дорогу, в конце которой тупик, и нет возможности остановиться, двинуться в сторону, как-то избежать катастрофы.
— Меня сожгут, — сказал он.
Тюремщик вздрогнул, на мгновение уставился прямо на Кирилла, но тут же отвел глаза.
— Вот колдун проклятый! — воскликнул он. — Но ничего, колдовство твое тебе не поможет! Я еще спляшу на твоей могиле и плюну на твой гроб, если он у тебя вообще будет, если тебя не бросят собакам.
— Этот мир — пожиратель трупов, — проговорил Кирилл, перед глазами которого встали строчки из переведенного на русский язык гностического текста, писанного якобы апостолом Филиппом. — Все, что в нем поедается — ненавистно. Истина — пожиратель жизни. Поэтому никто из тех, кто вскормлен в истине, не может умереть.
Лопоухий заморгал маленькими глазками, пытаясь понять, что ему говорят, но «не осилил», и заторопился прочь.
— Эй, брателло! — позвал Сеня, когда шаги тюремщика затихли вдалеке. — Ты как, в форме?
Кирилл не ответил — силы он отдал на последние несколько фраз.
Он вспоминал дочь, Машеньку, те времена, когда видел ее ежедневно и не понимал своего счастья. Жалел о том, что так и не нашел ее после этого жуткого сна, продлившегося несколько десятилетий.
Хотя нужен ли маленькой девочке такой странный, не совсем нормальный отец?..
Затем пришла ночь. Уснуть по-настоящему Кирилл так и не смог — мешала боль, возникавшая то тут, то там, при каждом движении и даже при вдохе. Он попытался считать овец, быстро сбился, но со второго раза все же погрузился в тяжелую, не дающую облегчения дрему.
Несколько раз вскидывался. Казалось, что в «камере» есть кто-то еще.
Один раз это была Мила. В ее любимом платье,
В другой — Серега. Мрачный и сосредоточенный, с автоматом в сильных руках…
Затем — лучший друг Денис, с которым вместе учились в универе…
В могучей и темной, но излучающей свет фигуре он узнал Демиурга, о ком столько рассказывал, но ни разу не пытался вообразить, как тот выглядит. Кирилл содрогнулся, представляя, как должен ненавидеть Сына зари князь мира сего, но потом сообразил — это же бред! Галлюцинация!
И тот, кого Кирилл назвал Отраженным, растаял во мраке.
Снова начались приступы лихорадки, от них пот выступал по всему телу. Кириллу казалось, что он уже горит на костре, и что языки пламени лижут кожу, проникают внутрь, оглаживают внутренности.
Он почти видел их…
Утро, обозначенное визитом лопоухого тюремщика, притащившего «завтрак», не принесло облегчения. Кирилл выпил воду и снова погрузился в болезненное полузабытье, заполненное бессвязными видениями.
Через какое-то время он осознал, что экзекуторов нет, хотя им давно пора появиться.
А это означает… Это означает, что Дериев оставил надежду сломать Сына зари, принудить того к покаянию, и казнь состоится сегодня. Может быть, завтра. Жить человеку по имени Кирилл Вдовин осталось всего ничего — какие-то часы, максимум сутки.
Эта мысль не вызвала злости или тоски, лишь смутное сожаление… Так мало успел сделать.
— Ну что, всё? — спросил он, когда тюремщик во время очередного обхода появился у его «камеры».
Лопоухий демонстративно отвернулся и пошел дальше.
На какое-то время Кириллу стало до дрожи, до жути страшно — что ждет там, по другую сторону бытия? Может, и вправду частичка света, составляющая его душу, отправится туда, откуда пришла — к Творцу?
А если к Демиургу в лапы?
Совсем некстати выплыли из памяти чеканные слова библейского пророка Исайи, за много столетий до Христа произнесшего: «Как упал ты с неба, денница, сын зари! Разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своем: взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой, и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему…»
Кирилл не помнил, чтобы внимательно штудировал книги пророков. Он вообще Ветхого Завета в работе о гностицизме касался мало, поскольку гностики больше опирались на Новый.
Но сейчас он был уверен, что эти строки принадлежат Исайе и звучат именно так.
И они жгли мозг, точно вколоченные в череп раскаленные гвозди.
— О, мой бог… — прошептал Кирилл, пытаясь избавиться от мыслей об этом пророчестве.
Неужели оно о нем?
Помогло очередное беспамятство, из которого вернулся тихим и равнодушным.