Святые Спиркреста
Шрифт:
От этого вопроса у меня скрутило живот. Я с тревогой смотрю на Зака, вновь вспоминая о тайне, которую я от него скрываю, о важнейшей информации, которую я утаиваю.
Оглянувшись на лорда Блэквуда, я выдаю ему идеальную смесь правды и лжи.
— Вообще-то я мечтаю стать писателем.
Правда — потому что это моя мечта — учиться, читать и писать.
Ложь — потому что, в отличие от Закари, который так смело и открыто бросает вызов желаниям отца относительно его будущего, я буду следовать по пути отца. Именно так, как сказал лорд Блэквуд,
— Писатель? — спрашивает леди Блэквуд с добротой в голосе. — Что бы вы написали?
— Пока не знаю. — Я поворачиваюсь, чтобы слегка улыбнуться Заку. — Может быть, детские книги.
После этого разговор переходит на другие темы, и я стараюсь есть маленькими кусочками, когда на меня никто не смотрит. Когда приносят основное блюдо, мое сердце замирает, но вскоре я чувствую теплое прикосновение к пояснице.
Закари наклоняется ко мне, его пальцы нежно гладят мою спину.
— Ты в порядке?
Я киваю. Сначала я не понимаю, почему он вдруг спрашивает меня об этом.
Потом он говорит: — Ты не должна заставлять себя есть, если не хочешь. Я могу отвести тебя на кухню позже, если хочешь.
Это так легко слетает с его губ, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. Конечно, Закари заметил бы мое беспокойство. Конечно, Закари захотел бы утешить меня, когда я расстроена. Наблюдательный, острый, прекрасный Закари.
— Не волнуйся, — бормочу я в ответ. — Со мной все в порядке.
Я улыбаюсь ему. — Еда прекрасна.
— Тогда ешь сколько хочешь, Тео. — Его большой палец проводит по позвоночнику сквозь тонкую шерсть моего джемпера, и я сопротивляюсь желанию закрыть глаза, вздохнув от удовольствия. — Никто не заметит — не тогда, когда мой отец так стремится монополизировать как можно больше внимания.
Он бросает на отца язвительный взгляд.
Лорд Блэквуд увлеченно рассказывает о споре, который он вел в палате лордов. У него такая же дикция и изящество речи, как у Закари, но его голос глубокий и рокочущий, разносящийся по столу, как раскаты грома.
— Твой отец, похоже, очень… страстный человек, — осторожно говорю я.
Закари поднимает бровь.
— Мм… Мой отец похож на проповедника, чьи собственные проповеди приводят его в неистовство. Его страсть проистекает изнутри. Боюсь, ему очень трудно принять любую мысль или идею, которая не родилась в его собственном разуме. — Его взгляд смягчается, когда он смотрит на меня. — Я всегда обещал себе, что никогда не буду таким, как он, что всегда буду стремиться обогатить свой ум новыми понятиями, что буду искать знания у других, а не убеждать себя в них.
— Ты действительно не собираешься заниматься политикой? — спрашиваю я тихим тоном.
Он
Его рука все еще лежит на моей пояснице. Он не убирает ее, и я понимаю, что не хочу этого. Его прикосновение согревает, успокаивает и настолько естественно, что я удивляюсь, почему мы не сидим так всегда.
— Похоже, твой отец действительно хочет, чтобы ты пошёл по его стопам. — Я оглядываюсь на лорда Блэквуда, его черты лица под черно-серой бородой приобретают мрачное выражение. — Ты не боишься, что он будет… — Я хочу сказать — рассержен. — Расстроен?
— Он расстроен, — говорит Закари. — Не позволяй его игривому тону и причудливым аналогиям обмануть тебя. На самом деле он не просто расстроен. Я подозреваю, что он, скорее всего, в ярости на меня.
Пока он говорит, я не могу не думать о своем отце, и одна мысль о его ярости леденит кровь в моих жилах и заставляет меня содрогнуться.
— Не заставляет ли это тебя… ну, не знаю, колебаться? Нервничать?
Бояться?
Закари снова покачал головой.
— Почему? Моя жизнь — моя, и я могу делать с ней все, что захочу. В этом же отношении эмоции моего отца — его эмоции, он может злиться, как ему вздумается. Он не может заставить меня изменить мои заявления в университет или мои мечты, так же как я не могу заставить его прекратить высмеивать меня.
Я думаю о своем отце, о его холодных темных глазах, о его руке, сжимающей мою руку, о его ледяных приказах.
Слово отца всегда было законом в моей жизни, и он всегда говорил и вел себя так, как будто иначе и быть не могло. Объективно я вижу правду в словах Закари: моя жизнь — моя, а эмоции отца — его, и он не может принудить меня так же, как я не могу принудить его.
Вот только я не могу представить себе лорда Блэквуда, заставляющего Закари делать что-либо против его воли.
Но мой отец?
Мой отец мог бы легко заставить меня, с его пальцами вокруг моей руки, с его вооруженными людьми, окружающими нас, с его частными самолетами и связями, которые он имеет по всему миру. Мой отец мог бы легко заставить меня подчиниться его желаниям. Сомневаюсь, что я была бы первым человеком, которого он заставил бы сделать то, чего он не хотел.
— Я восхищаюсь тобой, — пробормотала я, поворачиваясь к Закари и улыбаясь, чтобы скрыть темный поток отчаяния, который, кажется, топит меня. — Твоей храбростью, твоей решимостью, твоим бесстрашием.
— Мое бесстрашие? — Закари тихонько смеется. — Ты самый бесстрашный человек из всех, кого я знаю.
Его пальцы, поглаживая мою спину, находят подол моего джемпера и скользят под него, чтобы прикоснуться к моей коже в эфемерной ласке. Затем его рука убирается, и его прикосновение исчезает.
— Я бы хотела существовать в этом мире в том виде, в котором я есть в твоем воображении, — говорю я ему.
— Ты такая и есть, — отвечает он, голос его полон нежности, — если бы только ты видела себя такой, какой вижу тебя я.