Святые Спиркреста

Рид Аврора

Я отворачиваюсь и, опустив голову, пробираюсь к столу, садясь на ближайшую к окну сторону.

Присутствие Закари Блэквуда в Спиркресте подобно солнцу. Оно яркое, его трудно игнорировать, и на него нельзя смотреть прямо. Закари повсюду в кампусе: он на большинстве моих уроков и в моих кружках после уроков (мы оба капитаны команд наших дебат-клубов).

Хуже всего то, что его имя всегда печатают рядом с моим, когда результаты экзаменов вывешивают на стенах коридоров в старом поместье.

Игнорировать его — тяжелая работа, потому что Закари хорошо говорит,

остроумный и умный. Он всегда участвует в школьных дискуссиях. На уроках математики он всегда добровольно идет вперед и решает уравнения на учительской доске. Он всегда первым участвует в экспериментах на уроках естествознания, всегда первым приходит в шахматный клуб, и я знаю, что его команда дебатеров любит его больше, чем моя команда любит меня.

Каждый раз, когда мы начинаем дебаты и должны пожать друг другу руки как капитаны команд, я почти не сплю накануне, потому что очень нервничаю.

Рукопожатие Закари похоже на него: торжественное и немного слишком напряженное.

Теперь мы сидим рядом друг с другом. Я никогда раньше не сидела рядом с ним в классе. От него хорошо пахнет — он пахнет как взрослый, мылом и богатым, изысканным одеколоном. В отличие от всех остальных мальчиков в школе, он носит свои вещи не в рюкзаке, а в кожаном ранце, что делает его похожим на студента викторианского университета. Он открывает тетрадь: его почерк — чистая, паучья скоропись, а все линии нарисованы линейкой.

Его присутствие излучает тепло. Наши плечи и руки не совсем соприкасаются, но тепло его тела прижимается к моему. Мне все время холодно, и я испытываю внезапное желание прижать свою руку к его, чтобы получить больше этого манящего тепла.

Каково это — прижаться к нему всем телом и позволить ему обхватить меня руками?

Этот вопрос поражает меня, как внезапный гром. Чувство вины, шок и стыд переполняют меня, как будто я только что подумала о чем-то глубоком, темном и совершенно запретном.

Глава 6

Миф о Прометее

Закари

Почти три года мы с Теодорой выстраивали длинную линию домино. Домино молчаливого напряжения, созданного из каждого момента, когда наши пути пересекались, но мы ничего не говорили.

Мистер Кьен, изменивший план рассадки, — это крошечный глоток воздуха, который опрокидывает первое домино.

После этого все они рухнут.

Впервые Теодора заговорила со мной, когда уронила на пол маркер на уроке английского языка. Мы оба смотрим вниз: он лежит в узком пространстве между двумя нашими стульями. Теодора поднимает глаза. Наши взгляды встречаются.

Тушь подкрашивает ее ресницы, розовый оттенок придает щекам легкий искусственный румянец, а на губах — тонкий слой малиново-розового блеска. Она нашла способ скрыть свою ледяную бледность, но я знаю, что она все еще здесь. Холод внутри нее так же ощутим, как и раньше, он исходит от нее, как венки пара,

которые вихрятся от замерзших вещей.

— Прости, — говорит она. — Могу я просто…?

Она устремляет взгляд на маркер на полу.

— Конечно, — говорю я, отодвигая свой стул, чтобы расширить пространство между нами. — Пожалуйста, позволь мне.

Прежде чем она успевает что-то сказать, я опускаюсь и хватаю маркер. Я протягиваю его ей, и она с достоинством берет его. Она прочищает горло, издавая тихий звук.

— Спасибо.

— Не за что.

Не за что, и так будет всегда, хочу я сказать. Я подберу все оброненные тобой фломастеры и ручки. Я открою любую дверь и понесу все твои книги. Только попроси меня, Теодора, и я все сделаю.

Мистер Эмброуз попросил меня присмотреть за тобой — позволь мне.

Конечно, я ничего такого не говорю. Мы молчим до конца урока. Когда звенит звонок, и мистер Кин покидает нас, она собирает свои вещи, как всегда, с быстрой, клинической точностью. Она встает, колеблется, кивает мне и уходит.

— Пока, Теодора, — отвечаю я.

В нашем последнем семестре девятого года обучения все идет по нарастающей. Когда мы все определились с выбором GCSE и знаем, какие оценки нам нужны для поступления на желаемые предметы, каждый чувствует, как на него начинают давить. Наши учителя, желая дать нам "почувствовать", какими будут GCSE, неожиданно повышают сложность каждого предмета.

Благодаря упорной работе, которую я веду с 8-го класса, я подготовлен настолько, насколько это возможно. Мы с Теодорой, кажется, держимся на плаву, но учителя воспринимают это как личный вызов.

На английском языке мистер Кин решает закончить год сильным уроком, посвятив его изучению современного Прометея. Я иду на эту тему с уверенностью, поскольку хорошо знаю греческую мифологию.

Вот только мистеру Кину не до мифологии. Его волнует миф о Прометее и то, что он называет "персонажем Прометея". Он хочет, чтобы мы задались вопросом, почему миф о Прометее вызывает такой отклик у человечества, уделяя особое внимание романтикам. Он достает стихи Шелли и Байрона и говорит, что кульминацией нашего исследования этой темы станет чтение и изучение романа Мэри Шелли "Франкенштейн".

Нарастание напряжения кажется резким, но рядом со мной в стеклянном гробу спокойно лежит Теодора. Она похожа на ледяную статую, когда сидит с прямой спиной и читает "Прометея" Байрона. Я бросаю на нее косые взгляды. Украденный Прометеем огонь не смог бы растопить лед, из которого сделана Теодора.

Я отвлекаюсь от нее и читаю стихотворение, делая пометки на словах, которые мне придется искать. Дойдя до последней строки стихотворения, я хмурюсь.

"И превращая смерть в победу".