Свобода!

Страхов Анатолий

Основы принципа свободы…»

Жучков не смог себя сдержать:

«А не отдать ли власть народу?

Подумайте, в такие дни –

Вооружённые гулянья!

И хватит этой трескотни

Об Учредительном собранье.

Меня вдобавок удивил

Состав Правительства. Возможно,

Лишь перегруппировка сил

Случилась?..» Этот осторожный

Полувопрос-полунамёк

Ряззявка пропустил, мигая.

Жучков отметил:

«Невдомёк.

Похоже, ничего не знает».

Раззявка в кресле утонул,

Как будто шар в бильярдной лузе,

Осоловел, почти уснул

В тумане западных иллюзий.

5

Деянье правящих тупиц –

Амнистия тюремной голи:

Воров, налётчиков, убийц

Решили выпустить на волю

И наводнили всю страну

«Птенцами Керенского». Эти

У всех пощупали мошну.

«Пажалте, барынька, браслетик!»

И вот один такой «птенец»

С безжалостной застывшей рожей,

Как воспалившийся рубец,

На припозднившихся прохожих

Из подворотни налетал,

Проворно в ход пускал удавку.

И как-то раз он повстречал

Домой спешившего Ряззявку.

Умело жертву задушил

И вмиг опорожнил карманы.

Вокруг, казалось, ни души…

Но вдруг раздался гогот пьяных

Шатающихся юнкеров:

«Ура! Да здравствует Россия!

Ура! Свобода! Бей жидов! –

Юнцы истошно голосили. –

Врагов свободы расстрелять!»

Когда же буря изъявлений

Восторга начала стихать,

Один из юнкеров, Арсений,

Уместно вспомнил про плезир,

Каким попойки завершали:

«А не поехать ли к Лизи?..»

Идею тут же поддержали.

А по пути, «Посторонись!»

Орущие в угаре винном,

Глубокой ночью ворвались

К аптекарю за кокаином.

6

Лизи вела приём «гостей»

С богемно-довоенным флёром,

Чаруя бликами страстей,

Игривым милым разговором.

Порою кто-то, захмелев,

Читал, кривляясь одиноко,

Стихи Бальмонта нараспев,

И Северянина, и Блока,

Чем непременно привлекал

К себе внимание эстета

Горжеточкина: тот впадал

В экстаз, поэзоэстафету

Подхватывал, с напором лез

Читать заливисто и громко

Экспромтнейшую из поэз

«Хочу упиться незнакомкой»:

«Я в этот ресторан пришёл

В вечернем тихом Амстердаме,

Чтоб видеть солнце,

мёд и пчёл,

Чтоб гимны петь Прекрасной Даме.

Её боа из кризантэм

И перья страуса с вуалью

В моём мозгу слились совсем

С открывшейся лилово далью».

Изображал трагичный вид

И в кресло в грохотом валился:

«Погиб Бессонов! Блок молчит!

Граальский – так и вовсе… спился».

Рвались рыданья из груди

И оглашали лупанарий:

«Ах, беспросветно впереди!

Ужасен варвар-пролетарий!

Тупой, мужицкий, хамский класс!

Лизи, божественная жрица,

Позвольте странникам у вас

От беспощадных дней укрыться

И воспевать под звуки лир

В лучах сияющей лазури,

Как погибает дивный мир

Навеки в одичавшей буре».

Лизи любили посещать –

Под канонаду и сполохи

Томительно в себя вобрать

Губительный дурман эпохи.

А в дальней комнате, больна,

С отчаянно-безумным взором,

Металась мать её, без сна,

Терзаясь горем и позором.

Старушка много лет жила

В своём наследственном поместье.

Беспутной дочери дела –

«Невыносимое бесчестье!» –

Являлись – «О! какой скандал!» –

Причиной многолетней ссоры.

Но неожиданно настал

Конец семейному раздору.

Пока крикливый либерал

Блистал в павлиньем ореоле,

Мужик свободу осознал

Как необузданную волю.

Пороков тайное родство

Народу завсегда знакомо:

Расчётливое воровство

Тонуло в зареве погрома.

Бар избивали, волокли,

Вскипая яростью багровой.

Усадьбы повсеместно жгли

С безумным, исступлённым рёвом.

Каким-то чудом мать Лизи

Прознала о мужицкой сходке,

И в тот же день, сообразив,

Что неспокойно в околотке,

Она бежала, бросив дом.

А к вечеру из-за оврага

Явилась с красным петухом

Крестьян разбойная ватага.

Старушка, истово крестясь,

Помещицей и голью разом

В столицу к дочке подалась,

Да не по-барски – третьим классом.

Лизи приветствовала мать

Спокойно, даже отрешённо:

«Ты можешь здесь заночевать».

Та промолчала обречённо.

Вот так и доживала дни,

А умерла под зычный клёкот:

«Горят нездешние огни,