Свисток
Шрифт:
Я взорвался: «Кончено! С меня достаточно! Сыт по горло! Я возвращаюсь домой!»
Рюдигер попытался унять охватившее меня возмущение.
Я позвонил Марлис. Она разделяла мнение Рюдигера: «Ми Румменигге, ни Штайн не стоят того, чтобы ты отказался от своего шанса на чемпионате. Ради него ты работал четыре года!» Клаус Аллофс и Пьер Литтбарски были задеты и рассержены не меньше моего.
– Очередное хамство! – горячился Аллофс. – Парень сам играет, как хромая утка, и при этом ищет козлов отпущения. Он попросту недоволен самим
– Ты прав, – вторил ему Пьер Литтбарски. – Калле зарвался. Впрочем, это не удивительно – на него давят. Публика и пресса возлагают на него все надежды. Но то, что он городит чушь, не основание для нас наказывать самих себя, уехав домой. Рюдигер прав. Можем ли мы послать к черту чемпионат из-за каких-то дурацких заявлений Румменигге. Да пошел он!…
– Не может быть и речи о том, чтобы сматываться, – считал Клаус Аллофс. – Мы попросту заставим сейчас Калле повторить всю эту белиберду при Беккенбауэре, Брауне и всей команде.
Аллофс и Литтбарски были возбуждены, как и я. Весь этот балаган был мне глубоко противен. Литтбарски связался по телефону с Беккенбауэром, сидевшим в столовой. Франц явно рассердился, он попросил нас спуститься вниз. Есть люди, которые становятся крайне агрессивными, сознавая, что они не правы. Таков и Карл-Хайнц:
– Прекрати, – заорал он, – пачкать меня в «Бильде», «Шпигеле» и «Экспрессе». Ты попросту завидуешь мне из-за моей капитанской повязки. Я это знаю точно!
– Ты не в своем уме, у тебя явно не все дома! крикнул я в ответ.
Франц мог засвидетельствовать, что еще в Кайзерау я отказался принять на себя обязанности капитана.
– Давайте возьмем газеты, – предложил он, – тогда сразу будет видно, кто тут не в своем уме.
Пьер Литтбарски принес газеты; «Шпигель» мы перегнали из ФРГ по телефаксу. Начались великие поиски. Ничего. Ни одного дурного слова, произнесенного мною, ни в одной из газет. В «Шпигеле» мое имя не упоминали вообще.
Румменигге не сдавался. Упрямство крепко сидело в нем: он не мог ничего доказать, однако между строк, он это ощущал, таилось нечто… то, что можно было лишь ощущать… Он говорил только о своих «чувствах», да и затеял весь сыр-бор, исходя лишь из ощущений.
Ситуация была не просто неловкой, она становилась тягостной. В том числе и для нашего тренера. Впервые при нас Франц попробовал урезонить Румменигге, но без особого успеха. Карл-Хайнц бубнил свое:
– Тони настраивает всех против меня.
– Да как раз наоборот, черт тебя побери, – не выдержал я в конце концов. – До сих пор я говорил всем журналистам, что ты обязательно должен играть Кончай эти глупости и извинись. Я не желаю больше терпеть твои выпады. Мне тут делать нечего!
– Я тебе все же не верю, – упирался он. – У меня явное ощущение…
Я вскочил.
– Знаете что? Катитесь ко всем чертям с вашими ощущениями. Эта болтовня осточертела. Тебе бесполезно
Рюдигер ждал меня в своей комнате. «Бессмысленно, – повторил я. – Не могу больше здесь оставаться. Там, внизу, наговорили кучу глупостей. Они, чего доброго, станут еще объяснять нам, что Румменигге, говоря «мафия», делал это не всерьез или даже вообще ничего не имел в виду».
Телефонный звонок Беккенбауэра: могу ли я прийти, к нему в комнату? «Брось, Франц, в этом нет нужды Не хочу иметь ничего общего с клеветниками. Я пакую чемодан».
Я скрылся в своей комнате, пытаясь дать выход гневу. Отжаться. Надеть вратарские перчатки, гантели вверх, вниз, от себя. До изнеможения. Я успел хорошенько пропотеть, когда пришли Феликс Магат и Руди Фёллер. Оба хотели уговорить меня остаться. Исключено. Почему именно я должен расплачиваться за душевное состояние Румменигге и его наглость? Фёллер понял меня.
В комнату вломился и Беккенбауэр.
– Пойдем ко мне, – попробовал он уговорить меня. – Мы все ожидаем одного тебя.
– Нет.
В последующие полчаса он изливал свое красноречие впустую. Я упорно молчал – гантели вверх, вниз, – мечтая запустить снарядами в него. Как мог он быть таким слабым, таким нейтральным и отвратительно дипломатичным. В очередной раз. Подобного рода дипломатия внушает мне отвращение. Он хотел уберечь. Румменигге от «унижения», которое было связано с публичным извинением.
Феликс Магат, чудак с чуткой душой, кипел от возмущения. Перед чемпионатом мира на него обрушился поток критики. Благодаря своей великолепной игре в Мексике он обрел уверенность, мог высказать решающее суждение и знал, что его мнение имеет вес.
Он прямо дал понять Францу, что считает его главным виновником этого глупого спектакля, потому что он не сделал ничего, чтобы образумить Карла-Хайнца. «У нас в печенках сидят маневры вокруг Румменигге, а тут еще этот бред по поводу мафии», – сердился Феликс. – Тони прав. Румменигге! Будет он играть или не будет? У нас нет других тем, так что ли?»
Эти упреки одного из самых лояльных к нему игроков больно ранили Франца.
Крыть ему было нечем. Он чувствовал себя зажатым в угол и попробовал вывернуться: «Если ты не прекратишь махать своими дурацкими гантелями, я выброшу их в окно!»
Его бессильный гнев был трогательным, моя злость прошла. «Тебе и не поднять этих штук», – усмехнулся я.
Он усмехнулся тоже. Мы обменялись еще парой любезных колкостей, потом я последовал за ним в его комнату. Там поджидали нас Аллофс, Литти, Фогтс, Кёппель, Эгидиус Браун и Румменигге. Шеф делегации искал формулировку извинения Румменигге. А тот оставался упрямым, как осел. «Я не могу так сказать, – хныкал он. – Я же буду выглядеть паяцем».
И тут Браун сказал свое властное слово: «Хватит, Карл-Хайнц. Так больше продолжаться не может. Ты сейчас извинишься, иначе мы принимаем меры!»