Свирепый

Солсбери Дж. Б.

— Это я, — мягко произносит Несс с другой стороны. — Можно войти?

Я должен сказать «нет». Должен прогнать ее, сказать, что сплю или принимаю душ. Но буря дерьма, бурлящая внутри меня, отчаянно требует выхода.

— Да. — Я не уверен, что она вообще меня услышала, пока не щелкает дверная защелка и свет из коридора не проникает в комнату прямо мне в глаза.

Она колеблется, когда видит меня. Из-за яркого света за ее спиной я не могу разобрать выражение ее лица, но, судя по языку тела, она опасается войти в логово голодного льва. Действительно умная женщина.

«Уходи», —

мысленно приказываю ей.

Ванесса заходит внутрь.

— Почему ты сидишь в темноте?

Я не отвечаю.

Она пересекает комнату, подходит к прикроватной тумбочке и что-то кладет на нее, после чего включает свет.

— Я принесла тебе кусок пиццы. — Она пересекает пространство между нами и ставит перед моими глазами стакан со скотчем. — И вот это.

Я беру стакан без слов благодарности и выпиваю содержимое одним глотком, затем передаю ей обратно.

— Хорошо, — говорит она, затем делает пару шагов назад и садится на мою кровать. — Что происходит, Хейс?

Я слизываю скотч с губ и обдумываю, как именно ответить.

— Ты расстроен. — Красивая и наблюдательная.

— Я же сказал, что не голоден, — огрызаюсь я. — А теперь убирайся.

Большинство людей, которых я знаю, выбежали бы из комнаты, дрожа.

— Хм... — Она скрещивает ноги, устраиваясь поудобнее. — Это из-за Тэга, да?

— Ванесса, — рычу я. Слыша, как она произносит его имя, мне хочется что-нибудь сломать. — Отвали.

Она смеется. Искренне смеется. Правда, не так беззаботно, когда откидывает голову назад и вытирает слезы с глаз. Этот смех больше похож на «ты жалкий засранец». И она не ошибается.

— Все еще так предсказуем. — Она опирается локтем на скрещенные колени и наклоняется ближе. — Знаешь, в чем твоя проблема?

— В странном мужчине, который играет роль отца моей дочери?

— Нет. Твоя проблема в том, что ты не говоришь о своих чувствах.

— Чушь собачья. — Я усмехаюсь. Громко.

— Ты даже не сталкиваешься с ними честным образом.

— И ты знаешь это обо мне по тем двум часам, которые мы провели вместе за последние семнадцать гребаных лет?

— Да. Знаю. Потому что ты вырос в семье, где чувства равнялись слабости. Единственные черты, которые подкреплялись — это успех и совершенство.

— Большое спасибо за анализ, доктор Фил. Теперь убирайся отсюда.

— Тебя не убьет, если поговоришь о том, что чувствуешь, Хейс.

Я наклоняюсь вперед, чтобы приблизиться к ней, и наполовину ожидаю, что она отступит. Но та этого не делает.

— Хочешь знать, что я чувствую?

— Лучше знать, чем продолжать гадать.

— Ты меня поимела!

— Что? — Наконец она отшатывается.

— Ты слышала. Ты лишила меня шанса на отношения с нашей дочерью.

— Мы снова об этом говорим? — Она хлопает ладонями по бедрам. — Да, Хейс. Лишила. Потому что ты так хорош в отношениях.

— Что, блядь, это значит?

— Это значит, что ты мудак.

— Ну да, по крайней мере, я не бросаюсь на первого попавшегося мужика, чтобы он помог мне вырастить ребенка, оставшегося без от...

Ее рука взлетает слишком быстро, чтобы я успел увернуться.

Щека ужасно горит, а челюсть болит от силы пощечины.

— Ты ничтожный, жалкий человек. — Ванесса встает, чтобы уйти.

— Забери пиццу с собой. Она чертовски воняет!

— Засунь ее себе в задницу, — говорит она и захлопывает дверь.

Я падаю обратно в кресло и потираю щеку, чувствуя... странное удовлетворение. Беспокойная нервозность немного улеглась, и я чувствую себя более расслабленным. Спокойнее. Я получил бой, в котором так нуждался. И за это мне хочется броситься к ее ногам и поблагодарить. Что это дерьмо обо мне говорит?

Ничего хорошего, это точно.

ГЛАВА 14

Ванесса

На следующий день мы с Хейван и Тэгом отправляемся в небольшой тур по Нью-Йорку, показать ему столько, сколько успеем до его вылета. Мы едим рогалики в Центральном парке, гуляем по Таймс-сквер, а потом по Хай-лайн. Хейван идет в нескольких метрах впереди нас, общаясь по FaceTime с Лией. Мы с Тэгом идем в дружеском молчании, настороженно приглядывая за Хейван, словно заботливые родители.

— Итак, — наконец, говорит Тэг. — Хейс. — Он произносит это имя так, словно от него исходит неприятный запах. — Не знаю, чего я ожидал, но не... это.

Я вздрагиваю от того, что он говорит о Хейсе как о вещи, а не как о человеке.

— Он всегда был таким холодным?

Я думаю о своем споре с Хейсом прошлой ночью. Как он отчаянно пытался причинить мне боль, и все же, все, что я чувствовала, это жалость к нему. Мои родители, несомненно, испортили меня, но родители Хейса поступили с ним гораздо хуже. Думаю, именно поэтому его вспышки никогда меня не расстраивали. Этот человек несет в себе бурю, заложенную в нем с детства, и иногда, когда жизнь задевает его за живое, мы видим проблески молний.

— Хейс всегда был сложным.

Тэг почему-то находит это забавным. Я вздрагиваю.

— Извини, но он несложный. Он просто нехороший.

— Он хороший, — защищаю его, хотя внутренний голос напоминает мне, что Хейс очень даже нехороший. — Ему приходится со многим справляться.

— Как и всем остальным, — возражает Тэг. — Должно быть, очень трудно понять, что делать со всеми этими деньгами.

На деньги можно купить многое. Несокрушимое сердце в это число не входит. Я знаю это по собственному опыту. Вместо того чтобы поделиться этим с Тэгом, просто киваю.

— Вы с ним хорошо ладите? Ну, знаешь, как в старые добрые времена?

Я таращусь на Тэга.

— Что? — Он поднимает руки в защиту, но при этом ухмыляется.

— Ты спрашиваешь меня, трахаюсь ли я с отцом Хейван?

Он засовывает руки в карманы и пожимает плечами.

— Я бы не так выразился, но... да, наверное, да.

— Нет. И это не твое дело.

Он хихикает и обхватывает меня за плечи.

— Я знаю. Просто забочусь о тебе.

Я берусь за руку, которая опустилась мне на плечо. Большая, шершавая, с мозолями, совсем не похожая на руку Хейса.