Свирепый

Солсбери Дж. Б.

— Должно быть, Хейван вчера хорошо провела вечер, потому что согласилась сегодня пройтись со мной по магазинам и осмотреть достопримечательности.

Напряжение в моей груди ослабевает, когда понимаю, что Хейван снова потеплела к своей маме. После их вчерашнего разговора я забеспокоился, что мое вмешательство в спортзале вызвало какой-то постоянный разлад в их отношениях.

— Ты... — Она обходит меня, чтобы заглянуть в мой кабинет, где на столе стоит открытый ноутбук. — Работаешь? В воскресенье?

Я прислоняюсь

плечом к дверному косяку.

— Я работаю каждый день.

На ее лице появляется гримаса.

— Почему?

Потому что мне нечем заняться.

— А почему нет?

— Эм... потому что это жалко.

Я кусаю губы, чтобы не улыбнуться во весь рот. Мне очень не хватало рядом женщины, которая не боялась бы противостоять мне, не боялась сказать то, что она на самом деле думает. И тут я понимаю, что не пугаю Ванессу так, как большинство людей. И никогда не пугал.

— Пойдем с нами. Будет здорово выбраться, и ты сможешь показать Хейван все свои любимые уголки Нью-Йорка.

Чувство, которое я могу описать только как панику, пронзает меня.

— Думаешь, она захочет этого?

— Не вижу причин для отказа. И я не была в Нью-Йорке с тех пор... с тех пор...

Я киваю, понимая, что она не была здесь с тех пор, как уехала, одна и беременная.

— Ты можешь показать мне все, что изменилось.

— Хорошо, позволь мне... — Я поворачиваюсь к своей спальне, словно дверной проем каким-то образом подскажет мне слова, которые ищет мой нервный мозг.

— Не торопись. — Ванесса начинает уходить.

— Несс.

Она поворачивается, и ее блестящие темные волосы так сильно лезут в ее лицо, что та заправляет их за ухо. Я помню, что раньше мог сделать это для нее.

— Спасибо.

Ванесса улыбается, кивает и оставляет меня на краю обрыва.

Я произносил речи перед самыми богатыми и влиятельными людьми в мире. Сидел за обеденным столом с людьми, у которых достаточно денег, чтобы купить целые страны, и ни разу не почувствовал нервного напряжения. Но от идеи провести день с Ванессой и Хейван, я дрожу в своих носках из смеси хлопка и шерсти.

— Я этого не делала! — отнекивается Ванесса сквозь приступ смеха, когда мы сидим во внутреннем дворике кафе на 5-й авеню.

— Подожди. Ты хочешь сказать, что моя мама, вот эта женщина, бегала топлес по Бродвею? В шестнадцать лет? — Она переводит взгляд на свою маму. — И ты ругалась за то, что я окунулась голышом в водохранилище Норт-Катамаунт?

— Во-первых, у Хейса немного отшибло память. Мы ехали в лимузине после выпускного вечера, и я вылезла из люка. Мое платье без бретелек зацепилось за край в тот момент, когда я подняла руки вверх, и бум. Сиськи на Бродвее.

—

Это совсем не то, что я помню, — возражаю с ухмылкой. Где-то между шоппингом и прогулкой по Центральному парку я обнаружил, что улыбаюсь, сам того не осознавая. Будь то в ответ на комментарий Хейван, когда мы проходили мимо старушки, кормящей голубей, или наблюдая, как Несс и Хейван поддразнивают друг друга. Чем дольше продолжается день, тем легче становится улыбаться.

Ванесса фыркает.

— Слишком много ударов хоккейной клюшкой по голове.

— Почему ты перестал играть? — спрашивает Хейван, поедая кусок чизкейка.

Я разделяю затянувшийся момент напряженного зрительного контакта с Несс, размышляя, насколько честным мне следует быть с Хейван.

— Наверное, мне это перестало нравиться. — Это не ложь. Когда родители Ванессы сказали мне, что она проводит выпускной год за границей и что та даже не попрощалась, я потерял интерес ко всему, что мне раньше нравилось. Стал больше пить, больше веселиться, пытаясь заполнить ту дыру внутри себя, которую она оставила. В конце концов, мой образ жизни сказался на моей игре. И через год меня выгнали из команды.

— Я понимаю это, — говорит Хейван. — Я хорошо играю в волейбол.

— Она отлично играет в волейбол, — с гордостью заявляет ее мама.

— Но... — Она делает паузу, размазывая крошки по тарелке. — Не думаю, что сейчас мне это нравится.

Выражение лица Ванессы падает.

— С каких пор?

Она ковыряется в чизкейке и пожимает плечами.

— Некоторое время назад.

— Могла бы сказать мне.

Она качает головой.

— Конечно. Ладно. Как будто ты не разочаровалась бы во мне.

— Конечно, нет.

Хейван смотрит на меня.

— Она лжет. Мама была бы разочарована.

Я пожимаю плечами.

— Я так не думаю. Насколько могу судить, твоя мама хочет, чтобы ты была счастлива. Если этот вид спорта больше не позволяет этого, она тебя поддержит.

— Да, но ты не знаешь ее так, как я.

Не могу с этим поспорить. Но я знаю ее по-другому. Ванесса никогда не поддавалась настояниям своей семьи изучать политологию и работать в кампаниях своего отца. Когда они пытались уговорить ее, обещая деньги и престиж, она без раздумий отказывалась.

— Твоя мама никогда не делала того, чего не хотела, Хейван. Думаешь, она ожидает от тебя чего-то другого?

Хейван прикусывает нижнюю губу, затем качает головой.

— Думаю, нет.

Ванесса одними губами произносит: «Спасибо».

Я просто киваю, но в душе задаюсь вопросом, не первая ли это настоящая отцовская победа в моей жизни.

ГЛАВА 13

Хейс

— Может, закажем пиццу на ужин? — Глаза Хейван загораются.