СвиноБург
Шрифт:
– -- Вставай-вставай дружок, с постели на горшок!
– -- С горшка садись за стол!
– -- Вставай, Вставай пришел!
– --
Меня бесил зимой этот «Вставай». Этот козел вонючий, который приходил, как дед говорил: «Чуть свет, еще не срамши...» А летом ничего.
Я одевался, дед покрикивал, я подходил, чтоб он застегнул ширинку.
– -- Ебаные очки!
– -- Куда они задевались?!
– -- Я должен был их найти. Они могли быть где угодно. Один раз я их нашел в печке. Дед начал передо мною оправдываться. Еще бы, очки были самой ценной вещью у него.
– ----------------------- Наша река и трава, кудрявая «мурава»...
Я сижу по глаза в воде, как бегемот, и, щурясь, смотрю на них. Они пьют пиво и едят раков. Дядя Слава Баландин мне очень нравится... Он был не женат. Сколько ему тогда было?.. Лет тридцать.
У него очень приятная кожа, как шелк, я дотрагивался... И татуировка на шелковой смуглой коже. Роза.
Он поеживался, будто я муха. У него желтые глаза. Он умеет смеяться только глазами. «Он очень красивый и наглый». Такими словами я про него думал. Меня тянет к ним. Они лежат на берегу, на травке, такие яркие... С блестящими ленивыми глазами. Слава Баландин бросает кожуру от раков в реку. Она плюхается и проплывает мимо моей морды.
Я вижу их пятки, грязно-рыжие, круглые пальцы... Их длинные ноги, они чешут их одна об другую... Их ленивые тела покоятся, а глаза, полуприкрытые, бродят по реке, по берегу, там, где горизонт... Я встаю и выхожу на берег. Они ржут. С меня течет, как с корабля, который подняли со дна!
Два Славы. Один Слава Баландин, а другой — Слава Пират. Фамилии его никто не помнил. Пират чернявый, нервный, с кривыми ногами. Он «сидел». Он худой и весь белый, кроме шеи и рук. От него непонятно пахнет, и он знает людей по шагам. Это привычки зоны. Я тогда не знал. А он шел не оглядываясь и говорит вдруг: «Фриц, а Фриц... Хули крадешься...»
Мне не хочется до него дотрагиваться.
А Слава Баландин совсем другой. Он весь раскидывается, когда лежит на берегу. Он кудрявый, с широкой костью и мощным животом. Его пупок, глубокий, ровно поднимается и опускается... Я мог часами смотреть на его пупок. Его соски темные и припухшие... На коже остаются следы от ногтей, когда он чешет спину. Он кажется веселым и жестоким.
Я с ними ходил в «карьер». Пират там играл в карты с еще одним зеком, Васей Сараевым. Вася был старый и всегда мерз. Он носил клетчатую рубашку с длинным рукавом.
«Я не мужик, — приговаривал он, сдавая. — Я — блатной...»
Я ни черта не понимал, когда они с Пиратом разговаривали. Казалось, два пса ходят вокруг куска падали... От них обоих пахло чем-то необъяснимым... Как будто идешь по болоту...
Я отходил и плюхался рядом с Баландиным. Он никогда не садился с ними играть. Он просеивал песок сквозь большое сито. Я смотрел, не мигая, на его грудь, его плечи, бицепсы и сосок, который вздрагивал... Его спина и бедра, обтянутые старыми штанами моего отца... Отец и он были когда-то друзьями.
Его
Песок тихо шуршит и падает... Если закрыть глаза, то кажется — дождь. Тихий дождь среди ослепительного утра...
Через некоторое время я чувствую его запах... Он вытирает лоб. Кудри становятся мокрыми. Они прилипли.
Я не могу моргнуть. Он встает и подтягивает штаны. Они ему чуть велики. Видны волоски, уходящие в низ живота.
Сочетание мощи и светлых тонких волосков, спускающихся вниз... Лоб, спина и переносица блестят от пота. Его татуированная роза темнеет на плече...
Я так близко, что вижу светлые волоски, прорастающие сквозь ее лепестки.
Он мне подмигивает. Я улыбаюсь блаженно. Это утро, уже жаркое, и карьер, и его смуглое, как цевье ружья, тело... Его волосы и рука, вытирающая пот со лба... Его улыбка никому... В пространство... От жары и молодости... Его губа, припухшая, разбитая... Он опять улыбается и перестает вращать сито... Он смотрит на горизонт и улыбается. На нем лежала благодать...
Я чуть не плакал, глядя на него... Стараясь увидеть то, что видит он... Я смотрел туда, куда он смотрел. На горизонт... Потом снова на него... А он все улыбался...
– ------------------------
– ------------------------
Летний полдень... Дед помешивает скворчащую картошку в сарае на примусе. Он голый, загорелый, с торчащими лопатками. Белеет в темноте сарая его голая задница. Он что-то напевает. Потом он появляется с болтающимся бледным членом, с папиросой во рту... Он смеется.
Мы едим картошку прямо со сковороды, усевшись на пороге.
Его стрижка «полубокс», его выпуклый живот и шрамы... Я разглядывал эти глубокие рытвины, а вилка, оставленная на краю сковороды, нагревалась, потом нельзя в руки взять. Дед шмыгает носом, это значит, он доволен.
– -- Оденься! Нахал!
– -- Сейчас придут забор чинить!
– --
Бабушка кричит, она не любит, когда дед ходит голый. Он не шевелится. Только, открыв рот, остужает картошку и усмехается.
Стоит жара. Дети не чувствуют ни жары, ни холода.
Дед любит такое время. Полдень... Его папироса, прищуренные глаза, очки, газета в руках, муравьи, заползающие в пупок, он их отгоняет... Сдувает папиросным дымом. Потом он перешел на сигареты.
Пачка с изображением горы Памир, кривой мизинец, тапочки со стоптанным задником, мухи и муравьи, ползающие по его спине...
— О! Суки! Как они мне надоели!!!
– -- Ну- ка, убей!
– -- Не бойся, хлопай!
– -- И почеши --- Ага!
– -- Во-о-от здесь!
– -- Да!
– --Не бойся!
– -- Ногтями, ногтями!
– --
А потом стук дождя по крыше, темные сени и сапоги в темных сенях, ледяная вода в ведрах качается...
Бабушка в платье с огромными, с ладонь, красными цветами, волосы уложены косой вокруг головы, крошечные часики высоко на запястье, тонкие ноги, огромный живот, таблетки, уколы инсулина в бедро...