СвиноБург
Шрифт:
Вообще-то у меня было два деда. Об одном принято было помалкивать. Он был только на фото. Перед тем как их отправили в Мордовию и когда вернулся. Он был дойче солдатенн. Да. Все так просто! Молодой дойче солдатенн — и все. Спокойный мужчина с наголо обритой головой. А потом в фуфайке и в кепке. Руки в карманах. Вот и все, что с ним произошло. «Вот так», — сказал отец, вставляя фото в прорези фотоальбома. Его руки тряслись, он никак не мог попасть.
– -- Черт, эта картонка!
– -- Всегда отгибается ---
И он прятал альбом глубоко в шкаф.
Его
У-у-у! Другой дед так набрался, что подумал — он на свадьбе! Схватив какую-то тетку, начал с ней отплясывать! Да еще как! Она потом еще полчаса ходила кругами! А он принялся измерять могилу! Залезал в нее, выпрыгивал, приговаривал...
– -- Глубже! Глубже!
– -- Вам что, жалко земли для немца?!!
– -- Давайте-ка я сам!
– --
Его пытались урезонить. Это было все равно что остановить штурм Берлина!
Его пришлось связать! А Вилли... Дедушка Вилли лежал, сложив руки.
Связанный дед продолжал выступать.
– -- Кто его хоронит?!
– -- Приведите свиней!
– -- Его лучшие друзья!
– -- Коров!
– -- С ними он разговаривал!
– --
Потом, уже по пути домой, в старом «уазике», засыпая на храпящем деде, я видел, как они все — свиньи, коровы, быки, овцы и козы — поднимались на гору, все выше, огромным потоком... Они покрыли всю гору. Они стояли над открытой могилой дедушки Вилли... Тысячи воскресших собак, свиней, коров, быков, коз, со своими глазами как сломанные пуговицы, овцы, бараны... Они оплакивали дедушку Вилли... Высоко задрав морды, молча стояли... И он молчал, лежа на спине, окруженный всеми, кого вылечил и не вылечил за свою долгую жизнь в степях...
От него остался тулуп, стоптанные солдатские сапоги и мой отец.
– ------------------------
– ------------------------
...Табачными плевками расплывалась под весенним солнцем солома.
Витька Шнайдер и я, мы стоим на заднем дворе Витькиного дома. Это большой дом. Он мне кажется кораблем. Кораблем, плывущим по морю навоза.
В хлеву жили коровы и пара лошадей. Лошади были грязные от старости и одиночества. Они почти не двигались. Только смотрели на нас и всхрапывали. Их забыли, такие они были старые.
Эти лошадки смотрели, как мы показываем друг другу наши членики. Спустив штаны, гамаши теплые, еще зимние, а потом трусы, которые всегда, суки, скручивались, мы стоим под апрельским ветерком.
У Витьки член был с хоботком. Он дергал его во все стороны.
– -- Больно залуплять --- Мне скоро будут делать операцию --- Во!
– --
Он гордо поворачивается кругом, будто в новой одежде. С наших носов свисают прозрачные капли. Мы их ловко втягиваем. Это меня Витька научил.
Лошади всхрапывают. Мы быстро прячем письки. Насколько это возможно! Трусы, гамаши, брюки... Витька насвистывает.
– -- У, сволочи!
– --
Он
«Закат солнца вручную, — хихикает он. — У тебя все нормально. Залупляется...»
Он был старше меня года на два. Носил брюки с ширинкой на пуговицах. Я был восхищен, как быстро он управлялся с ширинкой, закрывал и открывал свой «магазин».
– -- А твой-то всегда открыт!
– -- Фриц! — Выпусти «продавца»!
– --
Я смотрел вниз. Научиться обращать внимание на свою ширинку! Открыта или закрыта... Мне никто так и не смог объяснить разницу.
Мы снова снимаем наши детские доспехи... Это было как сон... Сон, полный запахов, лошадей, коров, «теляток», хлеба, оттаявшего коровьего дерьма. Это был сон о доме- корабле, уснувшем в плодородном дерьме, в иле... И мы стояли у кормы этого корабля в мягком навозе детства.
Шнайдер был гораздо просвещеннее меня. Я-то думал, что детей выкакивают! Витька разрушил мою иллюзию. А до этого я с ужасом смотрел на кровь в уборной по утрам.
– -- Проклятая картошка! — ругалась тетка. — Эти запоры!
– -- Я уже неделю не могу сходить!
– -- Нужны свечи!
– --
Из тетки хлестала кровь. Однажды вечером она все не могла усидеть на месте и вдруг метнулась на двор. Прабабушка перекрестилась.
Я был уверен, что она сейчас родит. Потом тетка вернулась вымотанная, будто неделю на ней пахали, и легла в изнеможении на кровать. Она улыбалась.
Я был готов к тому, что сейчас придет ее ребенок. Я так и спросил. Она моргала- моргала, а потом чуть не свалилась с кровати от хохота. Она смеялась до слез. Вернее, потом она просто заплакала.
Прабабушка гладила меня по голове. Тетка была единственной женщиной в роду, кто остался старой девой. Теперь, лежа на кровати, она тряслась, как в припадке, и слезы брызгали повсюду.
Я рассказал про это Шнайдеру. Он покрутил пальцем у башки. Я еще сказал про свечи. Тогда он покатился со смеху.
– -- Ха-ха!
– -- Свечи?!
– -- Да ты рехнулся, Фриц!!!
– -- Засунь в жопу свечку --- и сам родишь!!!
– -- У твоей тетки не будет детей!
– -- Не ссы! — Ты один!
– -- Не то, что я!
– -- Все тебе покупать будут!
– -- У нее ведь нет мужа?
– -- И никто ей ничё не засовывает?
– --
Я кивал. Никто ей ничего не засовывал. По крайней мере, при мне.
– ------------------------
– ------------------------
Лето приходило рано утром. Двойные рамы уже давно сменили. В окна стукала сирень.
Летом я спал у деда.
– -- Эй, кабан!
– -- А кабан!
– -- Вставай пришел!
– -- Проспишь всю молодость!
– --
Он мог бы и не кричать. Давно проснувшись, я лежал, прикрыв глаза. Тогда еще никто мне не приказывал: «Руки на одеяло!!! »
Дед, по пояс голый, уже принявший рюмку, грозный, подходит к постели. Его выбритое длинное лицо, кажется, оно скрипит от мыла, запах подмышек, приятный запах табака и водки от лица...