Свидетели
Шрифт:
Я посылаю ей искусно приготовленного карпа. Золотисто поджаренного, под пряным соусом, который скрывает запах и вкус яда.
Я стою у окна и смотрю, как слуга, несущий блюдо, переходит через двор замка. Вот он дошёл докруглой тюремной башни. Открылась узкая щель двери. Он вошел, и дверь закрылась за ним.
Я стою у окна и смотрю.
И вдруг дверь распахивается. Слуга бежит обратно. Без стука он врывается в мою комнату и кричит:
— Она съела совсем немного и упала в корчах. Она умирает.
О, что я наделал!
Сейчас
Я кричу:
— Врача! Врача! И врачу я кричу:
— Скорее! Спаси ее, и я тебя озолочу! Неделю она на грани смерти. Неделю я брожу как потерянный. Как отец, у которого отнимают любимое дитя. Как влюбленный, теряющий свою возлюбленную.
Наконец — о счастье — приходят и говорят, что она вне опасности.
Я прихожу к ней. На ее лице следы мучительной болезни. Теперь мне удастся ее сломить.
Я, добрый и заботливый, выражаю ей мое глубокое сочувствие. Я говорю:
— Дитя мое. Ты не хотела бы, чтобы тебя взяли из рук англичан и увели из этой гнилой темницы? И отдали бы тебя в светлую церковную тюрьму, где вокруг тебя были бы добрые монахини и ты молилась бы вместе с ними и была бы спасена?..
И я говорю:
— Жанна, зачем ты ходишь в мужской одежде? Ведь нет в этом необходимости, и особенно теперь, когда ты в плену. Не думай, что ты поступаешь хорошо. Бог создал тебя женщиной, а ты, вопреки его воле, стремишься принять мужской образ. Это ересь и противно церковным законам. Перестань носить эту одежду. Надень женское платье!
Уже не первый раз я говорю ей эти слова. Но каждый раз она отвечала:
— Я делаю так по велению моих голосов.
Теперь, ослабленная болезнью, она говорит:
— Лучше мне умереть, чем жить закованной в цепи. Но если вы правда поместите меня в другую тюрьму, и снимете с меня оковы, и вокруг меня будут женщины, я буду послушной и сделаю то, что вы хотите.
— Сделай,— говорю я,—и ты будешь освобождена.
Я приказываю снять с нее оковы, бережно поддерживая, увожу в соседнюю комнату. Я сажаю ее в кресло и говорю:
— Жанна, я верю тебе, но надо, чтобы все остальные тебе поверили. Ведь все видели, что ты ходишь в мужском платье, и они могут усомниться, что ты раскаялась и согласна поступать, как полагается доброй девушке. Подпиши эту бумагу, и я покажу ее судьям, и все будет кончено.
Я протягиваю ей лист пергамента и вкладываю ей в пальцы перо.
— Подпиши. Подпиши же! В отчаянии она защищается:
— Я не могу подписать. Я не понимаю, что тут написано. Я не должна подписывать эту бумагу.
Я говорю:
— Если ты сейчас же не подпишешь, ты будешь сожжена на костре.
— Ах, как вы стараетесь меня
— Тогда подпиши!
Она теряет силы, она соглашается:
— Я согласна сделать все, что потребуют.
Я беру ее за руку, я веду ее рукой, и она подписывает.
Вечером кардинал Уинчестер и епископ Теруан, советник короля Англии, гневно упрекают меня, что теперь, когда Жанна отреклась от своих голосов, ее по закону уже нельзя казнить. Я спокойно выслушиваю их гневные крики, и когда — видно, не хватило им дыхания — они наконец замолкают, я говорю:
— Господа, не волнуйтесь. Теперь-то мы ее поймали.
На другое утро на кладбище Сэнт-Уан происходит торжественное публичное отречение.
Еще совсем рано, но в этот майский день солнце светит ярко. Под его лучами серые камни собора нежно розовеют, деревья в цвету, свежая трава зеленым ковром на могилах.
Здесь пред лицом судей и кардинала Уинчестера, епископов Нойона, Норвича и Теруана, магистра Гильома Эрара; здесь, пред толпой жителей Руана, сбежавшихся на зрелище; здесь, в окружении английских солдат, которые подавят любой возмущенный возглас, Жанне читают ее отречение.
Ослепленная солнечным светом, которого она так долго не видела, оглушенная рокотом человеческих голосов, и, наверное, голова у нее кружится от свежего воздуха, она еще пытается увильнуть:
— Если есть в моих словах и делах дурное, злые слова и злые поступки — это моя вина.
Магистр Эрар восклицает громко, так что всем его слышно:
— Ты отрекаешься от своих слов и дел?
И вторично:
— Ты отрекаешься?
И в третий раз:
— Ты отрекаешься?
И Жанна, склонив голову, говорит:
— Я подчиняюсь воле моих судей.
Тотчас солдаты хватают ее. Я приказываю:
— Отведите ее обратно в темницу.
Там с нее срывают мужскую одежду и кидают ей женское платье. Пусть наденет его, как обещала в своем отречении.
Её ноги непривычно путаются в длинной, до полу, юбке.
И теперь она поймана, теперь она поймана! Попалась пичужка в ловушку.
Прощай, прощай, все кончено! Настало время радоваться, время пировать и веселиться.
Глава восьмая
ГОВОРИТ
ДЖОН БАРДОЛЬФ
Эй, автор, что ты отворачиваешь свое лицо? Боишься смотреть на нас? Мы твое воображение, а ты трусишь? Не прячься в подушку, не закрывай голову одеялом. Смотри, смотри, слушай: