Свидетели

Гурьян Ольга Марковна

Поднимается густой туман, ничего впереди не видно.

Что за крик?

Нет, это кричат кулики.

Наконец мы вступаем в Э. На ночь мы запираем ведьму в Львиной яме — тюремной башне. Следующая ночь в подземелье замка Арк.

Еще день.

Мы едем старой римской дорогой — Дорогой фей. Ведьма, совсем замученная, сидит смирнёхонько, по­висла на своих веревках. Видать, закоченела до ко­стей в своем коротеньком красно-зеленом шелковом плаще. Ведь ее поймали в Компьене летом, в летней одежде. Плащ от снега совсем промок, хоть выжи­май, и липнет к телу.

А ночами в сырых камнях тем­ниц тоже не пришлось ей отогреться.

Мне становится жалко ведьму. Но я сейчас же спохватываюсь. Жалеть ведьм — это большой грех.

Теперь уже недолго.

В самую ночь под рождество мы въезжаем в Руан.

Глава шестая

ГОВОРИТ ПЬЕР КОШОН

Я — Пьер Кошон, епископ Бовэ, канцлер короле­вы Англии, ректор Парижского университета.

И теперь, когда Жанна в руках англичан и на­дежно заключена в башне руанского замка, мне предстоит судить ее и, взвесив все показания, по справедливости постановить, от добра она или от зла.

Но что такое добро и что такое зло?

Есть истинные пророки, слышавшие голос бога, и лжепророки, слышавшие голос дьявола.

Как их различить?

Лишь по тому, что они нам вещают и каковы по­следствия их вестей, потому что сказано в священ­ном писании: «Не бывает дурных плодов от доброго древа».

Когда в Пуатье пытались установить истину, присутствовавший там ученый богослов, вершина познаний в подобных делах, епископ Жан Жерсон, постановил, что она девушка разумная и набожная. Повинуясь своим голосам, Жанна освободила Орле­ан и короновала дофина — это добро для арманьяков. Но для англичан это зло.

Чашки весов равны и не колеблются, но я бро­саю на них еще одну крупинку зла, того зла, которое она причинила мне.

Она взяла Бовэ, и я потерял свое епископство и доходы города Суассон. Она лишила меня доходов Компьена, находившегося под моей духовной вла­стью. Из-за нее потерял я деньги и власть. И это плохо. Это зло.

Чашка весов клонится, клонится. И без суда мо­гу я осудить Жанну по всей моей справедливости.

Но мое решение должно быть убедительно для всех людей и на все времена. Чтобы опозорило Жан­ну и ее короля в глазах всего света, и никто уже не смел поклоняться ей, и верить ей, и коронация стала бы кощунством и недействительна.

И, чтобы все это так и стало, я начинаю торже­ственный процесс осуждения и выбираю состав су­да. В него входят инквизитор и сорок епископов, аббатов и докторов церковного права.

Герцог Бедфорд, регент Франции, поручая мне ведение процесса, выразил сомнение, удастся ли мне доказать виновность Жанны. Я улыбнулся — у меня были свои

основания отомстить ей — и я сказал:

— Не беспокойтесь. Это будет прекрасный про­цесс.

Благодарный, он вручил мне на расходы более ста тысяч золотом, и я расписался в их получении.

Он это знал, и я знаю, что этот процесс противо­законен. Жанна взята в плен в бою и с оружием в руках. По закону надлежит отпустить ее за выкуп или держать в плену бесконечно. Но нельзя судить и нельзя присуждать к казни.

Я продал закон, и англичане купили его.

Что со мной? Я вдруг спохватываюсь, что, пока я все это обдумывал, я сидел в моем кресле сгорбив­шись, опираясь локтями на колени, подперев ладо­нями щеки, и мой язык, высунувшись изо рта, об­лизывал губы. Небесные святые, помогите мне! Точь-в-точь так же сидит на высоком парапете в со­боре Парижской богоматери каменный, неподвиж­ный отец лжи и источник зла — дьявол...

И вот начинается процесс, и Жанну вводят в залу суда. Её стриженые волосы отросли и падают ей на глаза. Её лицо не умыто — ведь я распорядился, чтобы воды ей едва хватало утолить жажду. Её одежда, недавно богатая и яркая, запачкалась и ис­терта цепями. Но она не смущена своим видом, она движется прямая и гордая, будто особа королевской крови. Её цепи звенят по каменным плитам пола, а она приближается, высоко подняв голову,— рыцарь без страха и упрека.

На мгновение мной овладевает холодный страх, будто весь мир упрекает меня и до скончания веков мое имя будет проклято.

Но тотчас все мое существо наполняется бурным весельем. Такое я чувствовал, когда еще мальчиш­кой случалось мне драться. Мой противник шел на меня, засучив рукава и сжав кулаки, здоровенный, сильный, выше меня на голову, а я знал, что сейчас подставлю ему подножку и он шлепнется лицом на камни и в кровь расквасит нос.

Я нагибаюсь вперед и с улыбкой, ласково спра­шиваю:

— Твое имя и прозвище?

Она отвечает:

— На моей родине звали меня Жаннетой, во Франции — Жанной. Никаких прозвищ я не знаю.

Я ожидал, что она назовет себя посланницей не­ба, божьей дочерью, и на этом я ее поймаю. Но она почуяла ловушку и обошла ее.

Я говорю:

— Поклянись отвечать правдиво на все вопросы о твоей вере и о всем другом, что ты знаешь.

Она отвечает:

— О моем отце и матери и о всем, что я делала на дорогах Франции, я охотно клянусь говорить. Но о моих голосах я ничего не открою. И даже если вы мне отрубите голову, я ничего не скажу, потому что это тайна.

Я говорю терпеливо, скучающим голосом:

— Клянись просто и без условий. Она отвечает:

— Поразмыслите как следует о том, что вы со­бираетесь спрашивать, вы, мой судья. Потому что вы берете на себя большую ответственность.

И тогда, чтобы усыпить ее внимание, я начинаю ее расспрашивать о ее родителях и детских играх, о священном дубе в Домреми, о том, как она с под­ружками сплетала венки и вешала их на его ветвях. Понемногу, незаметно я перехожу к ее голосам. Ее лицо светлеет, и, увлекшись, она говорит: