Свидетели эпохи
Шрифт:
– Эх, Ванно, ведь знал, что со мной лучше не играть, – прошептал Артур.
Шотландский сеттер, виляя хвостом, тыкался носом в ноги хозяина. Артур присел на корточки и ласково потрепал пса за уши.
– Что, Милорд, скучно тебе? – Артур задумчиво вздохнул. – Ну ничего, осенью поохотимся… Найдем тебе уток пожирнее.
Сеттер одобрительно лизнул фон Эссена прямо в нос, но услышав, как кто-то хлопнул входной дверью, с лаем кинулся из комнаты. Бегая по всему дому, он оставлял внушительные царапины на паркете, а у самой двери любил активно скрести лапами и без того изношенный пол, приводя в ужас несчастного управляющего. Собака с одинаковым восторгом встречала любого, кто появлялся на входе, но сейчас, резво сбежав по лестнице, пес прыгнул передними лапами на статную грудь барона Франца Иогана Ульриха фон Эссена.
– Ты
– Добрый вечер, папа. – не без тоски в голосе также по-немецки произнес молодой фон Эссен, даже не удосужившись спуститься вниз.
Он продолжал стоять наверху лестницы и сдерживать колотившееся сердце, которое всю жизнь было готово выскочить при коротких и редких встречах со своим единственным родителем. Только он обращался к Артуру его первым именем, что еще больше отдаляло их друг от друга.
Свою мать, графиню Марию Владимировну Снегиреву, Артур никогда не видел и не знал, она умерла в 21 год, как только произвела его на свет. Мальчику из губернии была выписана кормилица, а также старая няня-немка, которая воспитывала еще маленькую Машу. Не так давно старушка скончалась от какой-то хвори, с которой даже не стали возиться, так как ей и без того минуло девяносто. Как ни странно, по поводу ее смерти больше всего переживал именно Артур. По-настоящему родных ему людей можно было пересчитать по пальцам. Отец большую часть своей жизни провел в Западной Пруссии, откуда был родом. Женившись на русской красавице Марии Владимировне, Франц Иоган Ульрих фон Эссен получил приданое в виде этого не раз перезаложенного особняка на берегу Фонтанки, который был единственным имуществом угасающего графского рода Снегиревых. Не совсем молодого, но влюбленного барона не смущала бедность его невесты, он делал ставку, как ему казалось, на гораздо большее – взаимную любовь. Меньше чем через год она родила мальчика. Посмотрев на своего сына, Мария Владимировна смогла произнести лишь «…мой Артур» и в ту же минуту скончалась. Отец очень долго противился последнему желанию жены наречь ребенка этим именем, и все же крестил сына Фридрихом-Артуром, очевидно, видя в этом компромисс. После смерти жены он уехал к себе в родовое поместье, не рискнув взять новорожденного младенца с собой. Вернулся Франц Иоган только спустя полтора года, когда его потребовали дела, и сына своего узнал исключительно по возрасту. Интереса к ребенку он не испытывал, объясняя свое отношение неумением обращаться с детьми. Пока Артур рос, отец приезжал каждый год – скорее справиться о делах, нежели навестить своего отпрыска, которому на содержание в особняке на Фонтанке выделял немалые средства. Артур привык к коротким встречам, которые для него с каждым годом становились все невыносимее. Чем старше он был, тем холоднее казались отношения с отцом. Бывали моменты, когда барон его внимательно рассматривал без всякой на то причины, сверлил пронизывающим взглядом, от чего становилось жутко и неприятно. Артур с ужасом думал о том, что отец может рано или поздно позвать его к себе в Западную Пруссию. Он не мог и представить, что присутствие рядом батюшки может растянуться на годы. Но позже он понял, что подобного предложения не последует, отчего терпел родственного гостя, неожиданные приезды которого, впрочем, каждый раз скрашивались кругленькой суммой.
– Ужин подай, – обратился к лакею барон. –Ступай к себе, Фридрих, завтра поговорим… – произнес он по-немецки, даже не посмотрев на сына, отбиваясь от восторженных приставаний Милорда. – И убери свою собаку, наконец!
Артур свистнул, пес в мгновение взбежал по лестнице, и все разошлись по своим углам. Можно было подумать, что они виделись только днем, но последняя их встреча была в сентябре, а на календаре было 20 июля.
– Через пять минут в актовом зале!
Этот голос невыносимо было слышать. Кривцова как будто нарочно не говорила, а скрипела, действуя на нервы. Порой Ольга удивлялась тому, как с ней может разговаривать нормальный человек, не содрогаясь при этом от отвращения. Директора детского дома Светлану Игоревну Кривцову очень любили учителя и воспитатели, и при этом крайне недолюбливали дети. Порой это было довольно сложно
– Как вы все знаете, – начала она собрание, когда большинство заполнило актовый зал, – осенью нас ждет потрясающее событие – пятидесятилетие нашего детского дома.
Из группы «опасных» девчонок вдруг вскинулась рука.
– Простите, мне казалось, что дом открыли в мае 65-го? А сейчас у нас вроде 2014 год. Почему осенью?
– В мае сюда приехали первые сироты, но само здание было передано детскому дому в сентябре 1964 года, особым постановлением ленинградского горисполкома. Именно эту дату принято считать днем рождения нашего дома. Но ты молодец, как всегда, из истории ты ничего не упустишь.
Кривцова улыбнулась. Ольга закатила глаза и тайком вставила в уши наушники, скрыв их за волосами и капюшоном толстовки. Слушать этот бред про организацию весьма сомнительного, на ее взгляд, праздника она не собиралась.
– Я хочу, чтобы все мы с вами приняли участие в этом исключительном мероприятии. История дома насчитывает множество удивительных моментов. Это не только дети, которые выросли в этих стенах, и которых мы обязательно позовем, не только педагоги, повара, директора и завучи, которые были здесь до нас с вами, но и те люди, которым принадлежал этот особняк задолго то того, как он был передан детскому дому. Только представьте, когда-то в этих стенах жили люди, которых уже давно нет, но они были, любили, радовались чему-то, как мы с вами. Наш долг помнить о них, беречь их наследие. Кто это был, вы знаете?
Рука девочки снова поднялась вверх.
– Я знаю.
– Ну, конечно… – слишком явно вырвалось у Ольги, не рассчитавшей громкость своей речи из-за наушника.
Кривцова переменилась в лице, заметив презрение Ольги и торчащие из ушей провода.
– Иванова, бананы из ушей достала, быстро!
Помедлив, Ольга выполнила просьбу. Брезгливо закатить глаза – это единственное оружие, каким она обладала, и выглядело это жалко. Самое худшее было то, что теперь все были в курсе ее плеера, ее сокровища. Кривцова тяжело вздохнула. Ей тоже надоела эта война, этот негатив со стороны Ольги, который только слепой не мог заметить. Она продолжила совсем в другом тоне.
– Это здание было построено графом Снегиревым для своей семьи в середине 19 века. Но в конце 70-х годов семью постигло неслыханное горе. Что же произошло, Иванова?
Ольга почувствовала, как закипает внутри ненависть. По меньшей мере, 60 пар глаз было направлено на нее в тот момент, когда она не знала ответ.
– Большая часть две младшие дочери и супруга князя умерли. Почему, Оль?
Молчание. Сизов предательски что-то подсказывал. Разобрать было невозможно, но зато это доказывало, что ответ на вопрос был известен даже восьмикласснику.
– Ровно 100 лет назад в 1914 году и до самой революции здесь жила княгиня Белогорская, она сошла с ума в этих стенах, почему? Ничего? Нет файлов в голове?
Тишина стала сменяться легкими смешками в адрес Ольги.
– Вы серьезно? – заметила Ольга. – Да по фигу мне… Почему мне должно быть не все равно, из-за чего они сдохли или свихнулись?! Зачем оно мне вообще? Мне абсолютно наплевать, кто жил и подыхал в этих стенах.
– Ну как же, Оля?
У Кривцовой не находилось слов. Она давила на Ольгу не из желания чему-то научить, а от отчаяния. Попытки достучаться, разбудить что-то в глубине сложного подростка предпринимались с ее стороны не раз. Очередная неудача и испорченные нервы.
– Вы только что собирались праздник устраивать, а не поминки… Или я что-то путаю? На хрена вот это все помнить?
– Это часть нашей истории, Оля, мы обязаны это помнить.
– Да? Кто сказал? Вы считаете, все мы должны поклоняться каким-то там мертвякам или как их там… ветеранам? Тут и так не очень-то уютно жить, к вашему сведению! Давайте, напомните нам кого тут разорвало или кто тут от голода загнулся… Итак каждый год со своими ветеранами и блокадниками пристаете на 9 мая… Мало вам?! Когда уже в покое оставишь… Овца…