Свидетели эпохи

Гордон-Холл Эмма

– Я – инженер, а не теоретик, друзья, и мне это неинтересно, – отмахнулся Артур.

– Очень зря! Такими они бывают эти теории, брр!

Золотницкий пыхтел, заплетаясь языком, с трудом выговаривая слова.

– Ууу, кому-то явно больше не стоит сегодня наливать…

– Ну вот еще что, – возмутился Золотницкий и подвинул бокал другу, – а ну-ка, плесни мне, Антошенька.

Ралль, усмехнувшись, выполнил просьбу несчастного, тут же пролившего коньяк на свой дорогой костюм. Довольный Золотницкий расползся в улыбке и вернулся

на диван к Артуру.

– Ну так что, гениальный теоретик…

– Инженер.

– У тебя есть своя теория?

– Проект.

– Ну, ё-мое, Артур, мы же все равно понимаем друг друга.

– С полуслова, Золотницкий, с полуслова…

Артур резко поднялся с дивана и подошел к шкафу. Он открыл массивную створку с зеркалом, достал оттуда свертки с чертежами и развернул их на столе.

– Что это? Где-то я это уже видел… – Золотницкий отчаянно пытался протрезветь и сфокусироваться на увиденном.

– Ну, этого видеть вы нигде не могли: это проект, конечно, частично заимствованный, но в целом абсолютно новый, такого Петербург еще не видел.

– Это что? – пытливо продолжил Золотницкий, искоса взглянув на Ралля.

– Боже, Ванно, перестань уже… Я ни за что не поверю, что твои полгода в институте прошли настолько впустую.

– Это что? Радиобашня?

– В Париже такая… – аккуратно заметил Ралль.

– Ну, такая да не такая. Гениальность Эйфеля вряд ли кто-нибудь превзойдет, сама его идея – это чудо инженерии, но этот проект не копия его башни. Многое здесь решено совсем иначе.

– И что говорят? – с участием поинтересовался Золотницкий. – В смысле ты же показывал это… ну… кому там теории показывают…

– Ничего не говорят… Об этой моей работе знаю только я и еще… Александр Иванович… знал.

Артур с трудом проглотил тяжелый ком в горле, стараясь не подавать виду.

– Фон Гоген? Так он же помер! – бестактно заметил Золотницкий, слегка покачиваясь.

Ралль многозначительно посмотрел на раскрасневшегося друга и помог усадить его на диван.

– Отвечу на твой вопрос, Ванно, – продолжил фон Эссен. – Если даже я потеряю все, играя с Белогорским, хоть это и невозможно представить, этот проект принесет мне в десять раз больше, чем я имею, он принесет мне признание. Но все это пустое, потому что я, милый мой друг, не проиграю, ибо Ее Величество Математика не отвернется от меня никогда.

#3

Грубые мужские руки сжимали миниатюрные пальчики графини Екатерины Андреевны Остен-Сакен. Она стояла у окна, не глядя на своего собеседника. Все мысли ее были не здесь, она уносилась в объятья самого желанного человека, которого она когда-либо встречала. Молодая графиня не хотела думать о порочности своих мечтаний, для нее существовало только удовольствие от его прикосновений. Но теперь ее держали совсем не те руки, и она не могла себе этого простить.

– Душа моя, от чего вы мучитесь, скажите. Быть может, я смогу утешить вас.

Голос Белогорского

звучал тихо, на одном дыхании, словно он боялся потревожить слышимое только им течение времени. Он знал причину терзаний своей возлюбленной, он соврал барону фон Эссену, потому что только сейчас пришел просить руки обожаемой графини.

– Я знаю, зачем вы здесь, – отозвалась Екатерина Андреевна.

Ее кошачья манера сильно отличалась от того детского дрожащего голоска, каким она говорила с Артуром в экипаже. Графиня отвлеклась от окна и, высвободив руку из плена, присела на тахту.

– Я знаю, зачем вы здесь, – повторила она, – и я очень надеюсь, что вы не будете подгонять меня с ответом и дадите мне время подумать.

Словно гора обрушилась на душу Белогорского, стерев в порошок все его надежды, для него это был самый страшный ответ, означавший мучительное ожидание. Он это ненавидел и не собирался томиться в неизвестности.

– Полагаю, вы не сегодня узнали о цели моего визита, дорогая Екатерина Андреевна? А значит, сердце ваше все уже решило.

Графиня ненавидела, когда к ней обращались с подобной формулировкой, «дорогая Екатерина» резало как бумага, но, проглотив ком, она улыбнулась, слегка отвела глаза и раздраженно заметила:

– Я этого не говорила. Я лишь хочу немного подождать, – добавила она.

– Непонятно мне, чего здесь ждать?

Белогорский перешел на бесцеремонный тон. Разговоры с хорошенькими барышнями у него никогда не клеились, кроме того, он привык получать результаты здесь и сейчас. И для него лучше было бы получить отрицательный ответ, нежели вариться на медленном огне неизвестности.

– Ну как же я могу вам ответить сейчас, вы ведь даже и вопроса-то не задали, – улыбнулась она, подавляя желание влепить пощечину.

– Ну так вы выйдете?

– Куда? – опешила она от прямолинейности.

– За меня.

До чего же нелепо. Разве так просят руки у графини? Разве так предлагают сердце великокняжеской кузине? Остолоп, который и двух слов связать не может, чтобы это не звучало так, будто бы он с ослом разговаривает, стоит и требует незамедлительного ответа на самый главный вопрос в жизни. А ведь батюшка просил подумать, ой как просил, знать, он все-таки на примете. Но почему он, этот солдафон, почему не молодой барон фон Эссен, правильные черты лица которого так не хотят покидать память.

– Я не могу вам сказать, потерпите же.

– Но что вам мешает? Когда вы дадите мне ответ?

– Не знаю, возможно, после обеда, возможно, завтра.

– Но что изменится до завтра.

– Ох, это невыносимо.

Она снова вернулась к окну.

– Прошу вас, уйдите.

Он был неприятен ей до глубины души. Его манера говорить, произносить ее имя, его выпученный взгляд, даже широта его необъятных плеч казалась ей нелепой, а уж представить себя рядом в подвенечном платье было просто кощунством, но батюшка просил подумать.