Свидетели Цусимы

Вествуд Джон

Около 4 часов на 4-м галсе вражеский снаряд ударил в правый борт около орудия № 3. Разорвавшись, он оставил большую дыру, вывел из строя орудие, убил трех и ранил остальных людей. Он вывернул наружу желудок у комендора Мальцева, снес голову комендору Юзину и оторвал левую руку и половину бока у матроса Шитова. Вскоре следующий снаряд попал в другой борт в районе орудия № 8, проделав несколько меньшую дыру, поубив наповал вестового Зернина, унтер-офицера Чигурова, смертельно ранив унтер-офицера Иванова и легко ранив матроса Алексеева. Спустя 40 минут, когда мы вели огонь правым бортом, мелкий снаряд, пройдя сквозь прорезь 6-дюймовой башни,

разорвался внутри: мичман Ливрон получил несколько шрапнельных ранений, а двое матросов были убиты наповал; один из них был разорван на несколько частей, которые разлетелись по всему помещению.

Почти следом за ним другой снаряд попал в носовую часть под баковой надстройкой. Он разрушил находившийся там гальюн, скрутил восьмеркой желоба умывальников и рассек стальной трос, смотанный в бухту. В развалинах гальюна — два страшных трупа: два разорванных на куски матроса; окровавленные куски их тел плавали вокруг, смешанные с фекалиями и нечистотами уборной. Этот снаряд вызвал еще сильный пожар под полубаком, охвативший переднюю его часть; он сжигал все, что могло гореть, расплавляя даже железные детали и превращая их в бесформенные слитки.

Несмотря на все усилия пожарных команд, пламя непросто было потушить, так как дверь, которая давала к нему доступ, была задраена на болты и ее невозможно было открыть, потому что рядом был лазарет с его деревянными переборками и горючими материалами. Однако через единственный остававшийся проход на палубе, ведущий в полубак, пожарным партиям удалось подобраться к огню, подать сюда воду и после долгой борьбы загасить огонь.

Около 6 часов, в то время когда люк в 8-дюймовую башню оказался на какое-то мгновение открыт, рядом разорвался снаряд; его осколки мгновенно влетели внутрь, убив матроса и ранив еще троих. Одновременно другой снаряд попал в грот-мачту, где были мичман Лебенгардт с тремя матросами. При этом был убит писатель Давыдов, а матрос Шадрин получил ранение. Осколками этого снаряда был разбит дальномер на мостике и ранен матрос Светлов».

Если не нашлось ни одного офицера, который мог бы дать целостную и точную картину боя в тот день, то рядовой матрос, будучи жертвой всякого рода слухов, был информирован еще хуже. Ниже приводится свидетельство Бабушкина о том, как прошел день 16 мая на броненосце «Император Николай I»: «До самой сдачи я находился в лазарете броненосца «Император Николай I», так как был ранен в Порт-Артуре. 14 мая эскадра входила в Корейский пролив, когда с левой стороны, кабельтовых в сорока, показались четыре неприятельских крейсера.

Наши суда береговой обороны дали по три (не более) выстрела, и крейсеры, ответив, ушли на соединение со своей эскадрой. Наша эскадра шла проливом между Кореей и островом Цусима. В момент появления неприятельских крейсеров пробили боевую тревогу, зарядили орудия, все стали на места. Адмирал Небогатов и командир броненосца находились на мостике. Эскадра Небогатова шла в кильватерной колонне параллельно эскадре Рожественского, причем головной корабль «Император Николай» находился в 1 кабельтовом от «Суворова», головного судна Рожественского. Когда японская эскадра перегородила пролив, обе наши эскадры вытянулись в кильватерную колонну одна за другою, причем так, что «Николай» оказался кабельтовых в десяти от последнего судна эскадры Рожественского, кажется «Сисоя».

Я слышал, как по телефону передавали, что тонут «Касуга»,

«Нисшин» и «Микоза», а потом закричали по телефону «ура». Затем передали, что многие неприятельские суда накренились. Через некоторое время снаряды почти перестали долетать до нас.

Под вечер машина дала полный ход, и броненосец стрелял лишь изредка, для чего останавливался и снова шел полным ходом. В машине говорили: «Победа наша!» И мы думали, что преследуем неприятеля. Но часов в 8 вечера в машину передали, что «Ослябя», «Бородино» и «Александр» погибли, что японская эскадра разбита. Было уже совсем темно, и эскадра Небогатова шла во Владивосток, делая по 80 оборотов и более».

Как при любой катастрофе, люди и здесь вели себя по-разному. Одни были героями, другие нет, третьи же покрыли себя позором. К третьей категории, если не преувеличивает А. Затертый, относились три офицера «Нахимова». «Едва только начался бой, три офицера (капитан, казначей и лейтенант) залезли в поперечный проход на самом днище судна. Здесь было безопасно. Этим проходом подносчики снарядов подавали 75-мм снаряды на батарейную палубу. И вот в этом-то совсем не подходящем месте (и в неподходящее время!) эти офицеры бесстрашно занимались уничтожением вина, принесенного ими с собой. Там, наверху «мозолистые руки» — матросы, — глядя в глаза смерти, самоотверженно расплачивались за чужие грехи, а в это время три благородных представителя «белоручек» храбро и шумно опорожняли бутылку за бутылкой во славу их любимого Отечества. Подносчики боеприпасов были вынуждены обходить боком этих «синьоров», которые были заняты своей оргией и имели еще наглость покрикивать (насколько позволяли им их пьяные языки): «Держись стороной!».

Совсем другим человеком был Курсель, мичман с броненосца «Суворов», один из трех офицеров, которые, уцелев в бою, предпочли остаться на погибающем судне. Семенов встретил его в тот момент, когда японская артиллерия расстреливала броненосец.

« — Куда вы идете?

— Посмотреть кормовой плутонг и взять папирос в каюте — все выкурил.

— В каюте? — И Курсель хитро усмехнулся. — Я сейчас оттуда, но, впрочем, пойдемте, я провожу.

Он действительно оказался полезным провожатым, так как знал, где дорога свободна от обломков.

Добравшись до офицерского отделения, я в недоумении остановился: вместо моей каюты и двух смежных с ней была сплошная дыра. Курсель весело хохотал, радуясь своей шутке. Внезапно рассердившись, я махнул рукой и пошел обратно. В батарее Курсель меня догнал и стал угощать сигарами.

Когда мы спускались в нижнюю батарею, что-то ударило меня в бок (должно быть, какой-нибудь обломок), и я пошатнулся.

— Опять задело? — спросил Курсель, вынимая изо рта сигару и участливо наклоняя голову».

Новиков-Прибой позднее вспоминал, как в то время вели себя люди на «Орле»: «В кормовой каземат попало несколько снарядов. Один из них разорвался с такой силой, что броненосец так и дернуло с курса в сторону. Минному квартирмейстеру Хритонюку и минеру Привалихину показалось, что отвалилась вся корма. Они потом рассказывали: «Мы так и решили — должно быть, мина угодила. Ждали, вот-вот начнется крен и судно пойдет ко дну. Но крена не было. Услышали только треск. Это взрывались патроны».