Свидетели Цусимы

Вествуд Джон

В письме, написанном в начале сентября, Михайлов подчеркивал, что и тогда напряжение в командах все еще не спадало: «..Мы стояли в Бйорко двое суток. Ночью пробила тревога. Восемь катеров с пушками были выделены для ночного патрулирования входа в гавань. В случае атаки японцев они должны были образовать цепь прикрытия. Катера имели приказ не впускать в гавань ни одного судна. Около 2 часов ночи катер № 4 заметил идущий под парусом бот и сделал выстрел ему под форштевень. Парусник пустился наутек, а катер погнался за ним, стреляя разрывными снарядами. Ветер и темнота помогли суденышку скрыться, но потом оно все же повернуло назад и пыталось проникнуть в бухту, держась вблизи берега. Но здесь оно наткнулось

на катер №8, который открыл по нему огонь. Рыбацкая лайба снова пыталась улизнуть, но «Дмитрий Донской» уже держал ее в луче прожектора, и все катера бросились на свою добычу, как стая гончих. Они окружили ее и открыли по ней огонь, в спешке и сутолоке чуть не потопив друг друга. Бот оказался лайбой контрабандистов. В тот момент, когда все катера кинулись на несчастную посудину, японский миноносец мог свободно проскользнуть внутрь гавани, наделав там массу зла. За эту бездумную, азартную акцию молодые неопытные катерники получили от Адмирала большую взбучку и выговоры».

17 сентября «Орел» наконец оставил Кронштадт, ведомый буксирами, увозя с собой около ста рабочих, которые должны были доделать его по пути в Ревель. Почти тотчас же он сел на камни, из-за необычных приливных условий, создавшихся здесь вследствие шторма. Тогда на палубе появился адмирал Бирилев (или «Бибишка», как его называли), командовавший тогда «Кронштадтом».

Желая показать, как надо обращаться с броненосцем, «Бибишка» взбежал на верхний ходовой мостик и взял командование в свои руки. По его приказу свистки боцманских дудок, слившись в целый поток трелей, провозгласили сигнал «все на верх», и начался грандиозный спектакль, следовавший всем традициям морского искусства. На палубу высыпали шесть сотен матросов, не понимавших еще, что от них требуется. Офицерам и боцманам приказали построить людей в шеренгу на палубе, спардеке и на юте. По сигналу с мостика все 600 человек должны были разом, все вдруг, бежать на другую сторону судна.

В течение целого часа боцманы надрывались над своими дудками, а корабль дрожал от топота матросских сапог. «Наблюдая это зрелище с кормового мостика,— вспоминал корабельный инженер Костенко, — я прикинул: 600 человек — это примерно 50 тонн; каждый пробег — это в среднем 50 футов, поэтому момент вращения составляет 2500 фт./тонн. Для судна в 150 00 тонн с метацентрической высотой 3 фута в свободной воде каждый пробег создает вращение порядка 3,5 градуса. Поэтому корабль можно было бы сорвать с мели, только если каждый пробег людей был бы точно скоординирован, по времени с движением судна.

В итоге данное предприятие не дало никакого результата. Броненосец твердо оставался на грунте, впечатанный по всей своей длине в песок. Беготня матросов не вызывала никакого вращения, т.к. помимо всего невозможно было регулировать периодичность пробежек. Люди набивались в узкие проходы и, несмотря на самую энергичную брань боцманов, не могли пробиться за семь секунд к противоположному борту; они только сталкивались в узких местах, тиская и калеча друг друга. Рецепт Бирилева, взятый им от старых парусников с их острыми вертикальными килями и свободными верхними палубами, позволявшими свободные перебежки, не подходил для современного броненосца».

«Орел» вскоре был вытащен на чистую воду более простыми средствами и доставлен в Либаву. К этому времени большинство офицеров и команды более или менее обжились и чувствовали себя на судне достаточно комфортно. Костенко вспоминает: «Недавно мне пришлось зайти в каюту мичмана Бибикова, где была горловина в бортовой отсек, Каюта выглядела, как бонбоньерка. Переборки покрыты тонким штофом, скрывавшим стойки и головки заклепок, над столом висел дорогой персидский ковер с развешанным по нему кавказским оружием. У письменного стола — шкура белого медведя, а

вместо корабельного кресла казенного образца стояло весьма удобное кожаное кабинетное кресло. Несколько портретов в рамках, изящный письменный прибор и бронзовые статуэтки тонкой работы были расставлены на столе, а электрическая лампа с подставкой в виде обнаженной женской фигуры, несущей светильник, увенчана кокетливым кружевным абажуром.

Койка у тыловой каютной переборки была завешана шелковой портьерой на бронзовых кольцах, скрывавшей большую картину в золотой раме, изображавшую златокудрую нагую красавицу, купающуюся в лесном ручье.

На полке красовался ряд книг в сафьяновых тисненых переплетах, большей частью на французском языке. Все свидетельствовало о том, что хозяин каюты большой эстет, не стесняется в средствах и не видит причин отказывать себе в привычном комфорте и в ласкающей взор обстановке даже во время похода на войну.

Однако каюты большинства старших специалистов и инженеров выглядели вполне спартанскими. На голых переборках висели карты, диаграммы, чертежи различных механизмов, измерительных приборов и в крайнем случае фотографии судов либо ближайшей родни.

Что до матросских кубриков, то они и совсем лишены были всяких прикрас. Тем не менее на всех кораблях типа «Бородино» люди были не так уж плохо устроены. Почти все матросы были размещены на хорошо вентилируемых верхних и батарейных палубах, освещенных через бортовые иллюминаторы. Лишь очень немногие — в основном кочегары и другие работники самых нижних (под ватерлинией) отсеков — были помещены на темной нижней броневой палубе, за толстым броневым поясом и, конечно, без всяких иллюминаторов».

По готовности «Орла» было решено больше уже не ждать крейсеров «Олег» и «Изумруд», которые могли выйти позже и нагнать в пути. 26 сентября государь делал окончательный смотр. Корабельный инженер Костенко, один из наиболее радикально настроенных офицеров броненосца, оставил свое описание: «26 сентября. Царский смотр. В ожидании прибытия царя одновременно с утренним подъемом флага все корабли эскадры расцветились праздничным убранством. Сначала с вахты сообщили, что прибытия царя ждут к 10 часам, затем было сообщено по эскадре, что надо ждать его не ранее трех.

С утра ярко светило солнце, и разукрашенная гирляндами пестрых флагов, нарядная колонна броненосцев и крейсеров блистала свежевыкрашенными бортами.

В ожидании смотра с утра офицеры облачились в шитые золотом мундиры, блестящие палаши на портупеях стесняли их беготню по трапам вверх и вниз.

Через 20 минут Николай II со свитой уже поднимался по правому трапу на спардек «Орла». Выстроенная фронтом по левому борту команда напряженно замерла. Офицеры стояли против парадного трапа с соблюдением старшинства в чинах, сначала флотские офицеры, затем механики и врачи. Я оказался на самом правом фланге, т. е. последним в шеренге офицеров.

Николай II поднялся на палубу в сопровождении Рожественского, генерал-адмирала Алексея Александровича, морского министра Авелана, далее следовали младшие флаг-офицеры адмиралы Фелькерзам и Энквист, какие-то штатские и, наконец, жандармский генерал.

Николай, проходя вдоль фронта офицеров, каждому подавал руку. Командир называл фамилию и должность представляемого офицера, а царь удостаивал его несколькими «милостивыми словами», которые обыкновенно относились к его родословной. Николай II хорошо запоминал чины, фамилии и лица, а также всякие незначительные эпизоды из прежней службы офицеров и на смотрах старался показать свою осведомленность.