Свидетели Цусимы
Шрифт:
Всякий, кто встречал его в первый раз, поражался его могучей воле, написанной на его сосредоточенном, никогда не улыбающемся лице, в его стальном, проникающем взгляде, в твердости и краткости его речи. Его манера говорить короткими точными фразами выдавала в нем человека, который знал, куда он идет и что он хочет, и который не свернет со своего пути. Его рост и стройная, статная фигура еще усиливали это впечатление: он был на голову выше своих коллег. Особенно чувствительный в вопросах чести, он имел репутацию неподкупного администратора — характеристика редкая на царском флоте. И все же при всем этом он мог быть и добровольным обманщиком; в последующем будет отмечена его способность при случае ввести в заблуждение. В этой связи, во-первых, надо вспомнить знаменитый эпизод из Русско-турецкой войны, когда Рожественский,
В качестве лейтенанта он служил на вооруженном пароходе «Веста», и этот маленький пароходик пришел однажды в Одессу с потрясающей новостью: маленькая «Веста» повредила и обратила в бегство турецкий броненосец. Главным источником этой россказни про Голиафа и Давида, похоже, был капитан «Весты», некто Баранов, но его, конечно, поощрял в этом Рожественский (по рассказу, именно Рожественский сделал победный выстрел, которым и была сбита труба турецкого колосса). Русская пресса и публика пришли в восторг. Баранов и Рожественский были награждены с повышением, а Рожественский даже отправлен в Петербург, дабы царь самолично мог услышать все подробности дела.
Прошло немного времени, и Хобарт, англичанин, командовавший турецким флотом, в письме в лондонскую «Таймс» показал, что в этом бою корабли не сближались друг с другом ближе чем на две мили, а «Веста» вообще сбежала с места происшествия. Может быть, именно это письмо, или возрастающее неверие среди офицеров, или ссора с Барановым (а может, все вместе) побудили Рожественского написать письмо в одну петербургскую газету, в котором он доказывал, что подвиг «Весты» — это сплошная ложь. Скандал в России бушевал девять дней. Баранов был списан с флота, Рожественский сохранил свою медаль и новую должность.
К 1904 году люди забыли все это, а удержалось в памяти только то, что Рожественский был храбрым минным офицером. Тем временем на одном из смотров на Балтике корабли под его командованием произвели на царя и кайзера хорошее впечатление артиллерийской стрельбой. Покровительствуемый царем и его советниками, поддерживаемый общественным мнением, Рожественский казался естественным выбором на роль командира эскадры, особенно после того, как другие адмиралы дали понять, что они откажутся от этого назначения. Были, однако, и сомневающиеся. Например, Сергей Витте, натура ироническая, но умнейший политический деятель, через несколько лет писал: «Император с обычным своим оптимизмом ожидал, что Рожественский переменит ситуацию в нишу сторону. К тому же Серафим Саровский предсказывал, что мы подпишем мирный договор в самом Токио, только евреи и интеллигенты могли думать иначе... часть прессы считала, что как только Рожественский появится в западных водах, вся Япония будет в панике. Вообще, Рожественский, как начальник Морского Штаба, произвел на меня отрицательное впечатление».
«Общественное мнение», казавшееся сильным фактором в решении послать 2-ю эскадру, на самом деле было мнением прессы, в особенности мнением петербургской газеты «Новое время». Один из вкладчиков издания, капитан Кладо, оказал большое влияние на решение послать эскадру, на позднейшее решение ее усилить, наконец, на то, как отвести вину за ее разгром. Кладо нельзя было уволить как «кабинетного адмирала», но писал он как настоящий адмирал. Вдобавок он имел еще журналистскую привилегию вести себя наподобие флюгера, когда сначала он выступал за посылку кораблей, а потом, когда они погибли, он также рьяно и шумно называл причины их разгрома. Подобно большинству морских комментаторов, он питал также слишком большое доверие к «боевым коэффициентам», т.е. присвоению каждому кораблю цифрового значения, исходя из его орудий, брони и скорости, игнорируя при этом другие, часто важные, не поддающиеся измерению факторы. (Эти арифметические изыски, по-видимому, и побудили адмирала Бирилева написать письмо в редакцию «Нового времени» после того, как эскадра отплыла. «Истинная сила, — писал он, — не в материальном превосходстве, а в решительности».) Финальный результат подтвердил эту мысль, хотя, к несчастью, не так, как думалось адмиралу.
Командира выбрали, теперь встала новая проблема: где найти корабли. Кроме новых или достраиваемых судов,
В наличии оказалось семь крейсеров: новехонькая «Аврора» и старый «Дмитрий Донской», готовые уже для службы на Востоке, «Светлана» и «Жемчуг» и «Алмаз». Последний, впрочем, был не более чем яхтой, по странному капризу судьбы одетой в броню и несущей несколько легких пушек. Рожественский никогда не называл его крейсером, равно как никогда не называл он «Нахимова» броненосцем. (Обыкновенно адмирал адресовал свои приказы: «Всем броненосцам и «Нахимову» или «Всем крейсерам и «Алмазу».) В дополнение к вышеназванным были почти законченные «Олег» и «Изумруд».
Восемь эсминцев и полдюжины транспортов были в наличии. Пароходы Добровольческого флота были оснащены орудийными установками. Была между ними и «Камчатка» — плавучая мастерская, задачей которой было устранение аварий и поломок кораблей эскадры во время похода. Укомплектована она была в значительной части вольнонаемными, подписавшими специальный трудовой контракт.
Физическое состояние этих судов было совсем не так плохо, как об этом писалось позднее различными авторами. Главная проблема заключалась в том, что испытания вновь построенных кораблей проводились в большой спешке, и некоторые из них отплывали на Дальний Восток, так и не устранив всех дефектов. Так, машины на «Бородино» нуждались в значительных переделках, для которых не было времени, а крейсер «Олег» ушел в плавание с дефектным цилиндром. Но хуже всех подготовленным был, наверное, броненосец «Орел», из-за поспешных доделок которого 2-я эскадра вынуждена была задержать свой отход. Вот как один офицер-механик описал тогдашний «Орел»: «Броненосец «Орел» все еще не готов, и мы должны ожидать его. Кажется, ему грозят какие-то переделки. Весной у него были вытащены заглушки, и он затонул. На сей раз он совсем уже был готов к испытанию машин, но вдруг заметили (и очень кстати !), что подшипники гребного вала покрыты наждачной крошкой и медными опилками... (это, видимо, для того, чтобы поплавить вкладыши и задрать вал). Сейчас они перебирают подшипники».
Старший механик после обнаружения опилок был cнят с «Орла» за недостаток бдительности. Тридцать лет спустя было установлено, что он вступил в сговор с другими механиками, чтобы таким актом саботажа задержать отход судна и тем самым избежать посылки на Восток.
Пока шла подготовка кораблей в России, русское правительство предпринимало усилия для закупки кораблей в Южной Америке. Враждебность между Аргентиной и Чили прекратилась, когда они согласились уладить свои территориальные споры, а это означало, что обе стороны имели на службе или в заказе новые боевые корабли, которые им стали больше не нужны. Два из них приобрела Япония («Касуга» и «Нисшин»). Два линкора были куплены британским ВМФ (куплены, видимо, лишь для того, чтобы они не достались России. На самом деле очень трудно было привести их в соответствие с другими линкорами Королевского флота).
Хотя с самого начала было ясно, что Британия употребит все свое влияние, чтобы сорвать продажу вооружения России, из Санкт-Петербурга были все же направлены туда специальные эмиссары. Предприятие совершалось под покровом величайшей секретности такими господами, как Коту (Панама) и адмирал Абаза, который уехал за границу, сменив свое имя и одежду, и, увлеченный романтикой конспирации, сбрил бороду и усы и привлек на свою сторону многочисленных посредников. Корабли, разумеется, так и не были куплены.