Свидание
Шрифт:
«Ничего у меня в жизни не было — ничего!»
— Хочешь посмотреть, какое пальтецо мне шьют? — зашептала модница Миронова, регулярно посещавшая все фирменные ателье. — Вот смотри, — она открыла записную книжку и начала черкать быстро. — Это спереди, тут вытачка, тут клапан, для ансамбля, клапан без кармана. А вот сзади будет так…
— Тихо, тихо, — остановила ее Зоя. — Послушаем.
Разговор шел о бортпроводнице Семеновой. Ярко-желтая, сплошная перекись водорода, Семенова сидела рядом и моргала подведенными ресницами. Оказывается, в аэропорту назначения Семенова отпросилась в город у командира экипажа и явилась с опозданием на целый час.
— Такой стиль нам не подходит, — говорила строго Стеклова. — Такой стиль нас позорит. И никакие оправдания вам, Семенова, не помогут.
Семенова встала и заводила подсиненными глазами вокруг. Щеки ее полыхали, и медальон на шее сполз в сторону.
— Да, жалобы были, — проговорила она, понемногу обретая смелость. — Я ведь рассказывала, как произошло. Нормальный рейс, все как полагается, привяжите ремни, можно отпустить ремни, и тут в салоне встает гражданин с бородой и кричит: «Споем!» И начинает петь. Думаете, я не уговаривала?! Уговоришь, а он через три минуты снова: «Споем!» Так всю дорогу. Второй пилот выходил, а пассажиры, конечно, в претензии. А насчет опоздания…
— Сядьте, Семенова, — сурово прервала ее Стеклова, — вам никто слова не давал. Вы на все найдете причину, это уже известно.
Среди девчат глухо пронеслись смешки, командир улыбнулся, но тут же снова сделал серьезное лицо. Стеклова продолжала приводить новые факты плохого стиля, говорила о микроклимате, который надо поддерживать, а Зоя задумалась, она еще раз поглядела на Валю Дятлову. «Странно все же получается. Странно и несправедливо, — сокрушенно вздохнула Зоя, изучая Валины широкие скулы и выпиравший бугорком подбородок. — Хорошая девчонка, все знают, добрая и бесхитростная, а вот лицо некрасивое. И парни поэтому обходят ее своим вниманием. А ведь начитанная и на заочном где-то учится».
И вдруг Зоя представила себя на месте Вали — в том самолете с загоревшимся двигателем. Каждую минуту жди взрыва. Удар — и ничего не останется, и жизнь кончена. А надо улыбаться, надо весело разговаривать, угощать конфетками, надо ничего не замечать и не думать о маме. Нет, очень трудно представить. Дятлова через все это перешагнула и даже думать забыла, как будто ничего не случилось. А вот она — как бы она?!
Размышления эти так отвлекли Зою, что она почти не слышала, о чем говорила Стеклова. У кого-то оказалось недоразумение с багажом, кто-то нагрубил пассажиру, кто-то жаловался на экипаж. Командир отряда уже встал и стоял у окна и поглядывал куда-то вверх, где, возможно, плыл в это время самолет.
— Молодец все же наша Дятлова! — шепнула вдруг Татьяна. — Правда?
— Правда! — ответила быстро Зоя.
Зое показалось, что подруга угадала ее тайные мысли. И чтобы не покраснеть, не выдать себя, она отвернулась в сторону.
Глава седьмая
Толпа, разом хлынувшая с кресел, едва дали свет, медленно таяла, исчезая за тяжелой портьерой с пожарно-красным табло на стене: «Выход».
— Мура, — высказался Борис по поводу фильма. — Стоило дублировать!
— А музыка хорошая, — задумчиво сказала Зоя и встала. — Может, из-за музыки?
— Едва ли из-за музыки, — ответил Борис и тоже встал. — Не может быть, чтобы из-за музыки.
Они вышли из кинотеатра и свернули направо, к станции метрополитена. Было по-прежнему жарко, хотя солнце, нещадно поливавшее с утра асфальт, теперь горело в окнах
Борис посмотрел на апельсины и неожиданно вспомнил свое детство и юг.
У него была бабушка. А родители то исчезали, то вновь появлялись — они месяцами пропадали в разных геологических экспедициях. И с их появлением всегда нарушался свободный ход его жизни. Мать листала дневник, дотошно выспрашивая бабушку, что Боречка ест, как спит, и кутала сына в немыслимые шарфы и кофты, когда он шел гулять. От них совершенно невозможно было отмахнуться. После дневной работы, после долгих вечерних заседаний они не забывали о нем. Он уже лежит в постели, но их замучает бессонница, если они не чмокнут раз двадцать своего Боречку. Если он не скушает вот эту конфеточку, вот эту плиточку, вот эту мармеладинку. Сладкое богатство рассыпалось перед ним на одеяле — петухи с огромными красными гребнями, чудные игрушечные человечки с лукавыми глазами глядели на него с серебристых оберток, соблазняя, призывая взять. Но стоило ему протянуть руку, как начинались строгости: мать приказывала вымыть руки. В его памяти так и сохранилось детство: темным зимним вечером на постели, заваленной конфетами и шоколадом, мать в красивом платье с блестящими пуговицами, рядом улыбающийся отец.
— Боря, — говорила мать, — ты же умный мальчик, ты должен знать, что перед едой моют руки.
— Тогда я не буду есть конфеты, — отвечал строптиво Боря.
— Ах, какой ты лентяй! Ты, значит, совсем нас не любишь. Нет, ты должен покушать, ты же не хочешь обидеть свою маму.
Ему было двенадцать, когда он поехал с родителями на юг. Они были в Сочи. На следующее лето они поехали в Крым, потом целый месяц жили в Сухуми. От этого времени у него остались цветные фотографии с пальмами, с белыми красавцами кораблями и утопающими в пышной зелени дворцами санаториев и домов отдыха. Еще у него была коллекция камушков, которые привозили родители из каждой своей экспедиции, они лежали у него в специальном ящике, перегороженном на маленькие ячейки, как пчелиные соты. Однажды, собираясь в школу, он положил несколько самых ярких камушков в свой портфель.
— У тебя родители геологи, — сказала учительница. — Это очень интересная профессия.
Ребята в классе быстро рассовали камушки по карманам, его самого с тех пор стали называть Борькой-геологом в отличие от другого Борьки, которого за отсутствие музыкального слуха прозвали Шаляпиным.
Годы летели. Борису было четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, — и в эти годы он узнал, где МХАТ, где Большой, где Третьяковка. И это узнавание походило на коллекцию разноцветных камушков, которые он откладывал теперь в ящичках своей памяти. Были девятый и десятый классы. Были аттестат об окончании школы, страхи на экзаменах в институт и первые лекции известного академика в огромной аудитории. И летели разные встречи и разные знакомства.
В прошлом году весной (ох, уж эта весна!) он познакомился с Люськой. Это маленькое вертлявое создание, стучавшее на арифмометре в какой-то строительной конторе, чуть было не закружило его. Сам Борис с удивлением вспоминает, какое обалдение нашло на него после того вечера у ее подруги. Да, тогда ему показалось, что это любовь, что это навсегда. Они ходили по улицам, сидели по два сеанса в кино, плохо соображая, что происходит на экране. Он рассказывал ей про школу, про экзамены в институт.