Свидание
Шрифт:
«Корректность и вежливость!» Зоя снова бегала по салонам. Зоя выслушивала, отвечала, Зоя делала свою работу, незаметную, как и все, к чему мы привыкли, и вспоминала инструктора Стеклову.
Как-то в первые месяцы работы Стеклова позвала ее в служебную комнату. Широкий стол, заваленный листами бумаги, узколицая Стеклова в форменном жакетике, застегнутом на все до единой пуговицы. Не отрывая глаз от стола, даже не поздоровавшись, Стеклова сказала:
— Садчикова! Полетите четыреста двадцатым.
— Как четыреста двадцатым? — изумилась Зоя. — Мой рейс…
— Продолжение
— Мой рейс кому-то понадобился?
— Оставьте соображения при себе.
Зоя вдруг почувствовала, как внутри у нее мелко задрожала, забилась, закрутилась какая-то жилка и дрожь эта уже пошла по ногам. «Почему она так со мной разговаривает? Учит вежливости, учит корректности. А сама? Или все это только для пассажиров?!»
И тут она услышала свой, но непонятно вдруг ставший чужим голос:
— Я не могу… Я нездорова.
— Вы нездоровы?! — Стеклова даже не шелохнулась. — Ну что ж. Идите к врачу.
Долгая минута молчания. «К врачу…» Зоя круто повернулась и выбежала из комнаты.
— Что-нибудь случилось, девочка? — спросила толстуха в белом халате. — Что у тебя болит?
Зоя села на стул и расплакалась.
— Ну, ну, успокойся и расскажи все по порядку.
Зоя вытерла слезы и рассказала все.
— Ты же знаешь порядок. Ведь это Аэрофлот, тут дисциплина.
Зоя молчала.
— Ты же сказала неправду?! Ну подумай, как это выглядит?
— Да, — опустила голову Зойка, — я сказала неправду.
— Ведь это плохо?!
— Но я не позволю со мной так разговаривать. Я не могу. Пусть что угодно. Пусть выгоняют, но я не позволю!
— Ладно, — вздохнула докторша и посмотрела на Зойку своими спокойными, добрыми глазами. — Что же нам делать?
— Не знаю. Но я не позволю, — твердила упрямо Зойка. — Нет, нет, никогда не позволю.
Докторша пожала плечами и снова вздохнула:
— Что же нам делать? Ведь она старшая, ты понимаешь, значит, надо мириться — тебе, а не ей.
Зойка стиснула руки.
— Нет, нет, я не могу. Если так — я просто уйду.
— Вот тебе раз. — Докторша была удивлена, но едва ли до конца понимала, как это серьезно для Зойки. — Это уж слишком! Ну, ну, какая горячка, — она улыбнулась. — Всегда найдется человек, где бы ты ни работала, которому придется подчиняться, к которому придется подстраиваться. Не у всех, далеко не у всех, покладистые характеры.
— Ах, вы ничего не понимаете!
— Ладно, ладно, не понимаю. Ты понимаешь, — буркнула докторша, все еще не принимая Зойкины слова всерьез. — Тебя обидели — ты разволновалась. Дай-ка я тебе дам что-нибудь выпить, ты успокоишься.
Зойка покачала головой: уязвленная гордость, обида, самолюбие все еще бушевали в ней.
— Вот что, — она запнулась и вытерла губы. — Пусть летит все к черту. Я пойду и скажу Стекловой все, что думаю.
Она встала и направилась к двери. Докторша поняла: еще минута — и эта девочка, уйдет, и что она скажет там, что выпалит Стекловой — неизвестно. Но дров она наломает — уж точно.
— Стоп, стоп… Подожди-ка, — торопливо заговорила докторша. — Какая ты быстрая! Пришла
Докторша всю жизнь проработала среди летчиков. Она любила этих девчонок с серебристыми птичками на жакетах. У нее самой росли две дочери, и одна из них тоже собиралась летать. Докторша понимала, что Зоя поступила опрометчиво, но ей было жаль девчонку.
— Дыши. Еще раз — глубже. Хорошо. Да, нервишки подгуляли, — объявила она, осмотрев и прослушав Зою. — Работать в воздухе, пожалуй, нельзя. Я тебе дам освобождение денька на два.
— А потом?
— Что потом? Подумаешь как следует, взвесишь все и пойдешь, куда прикажут.
Складывая стетоскоп, докторша еще раз посмотрела на Зою внимательно и вдруг подмигнула. Ее полное лицо расплылось в улыбке.
— Ладно, ладно. Будь посерьезней и отдохни.
Глухой гул сопровождал Зою, пока она шла по коридору. Гул превратился в мощный рокот, когда она вышла на улицу. В небе медленно плыл, делая полукруг, тяжелый реактивный самолет. Машина развернулась и взяла курс на восток. Через пять минут нарождался уже новый гул, ревущие ноты то возникали в нем, то пропадали. Зоя знала, это самолет приблизился к взлетной полосе. И когда он взлетит, появится новый… Бесконечный гул стоял на аэродроме.
— Очень жаль, Садчикова, — сказала хмуро Стеклова. — Очень жаль. Но запомните: вы должны предупреждать о болезни заранее.
— Хорошо, — ответила тихо Зоя, глядя куда-то в сторону.
Все это происходило зимой, а сейчас разгар лета. Но Зойка ничего не забыла. Суровая начальница над бортпроводницами ставит иногда Садчикову в пример как дисциплинированную. Она ничего не знает. А докторша при встрече всегда хитро улыбается. Эту толстуху докторшу Зоя будет помнить долго.
«Корректность и вежливость!» Лысый пассажир занят внучкой, он бубнит и бубнит ей о чем-то, возможно, инструктирует, как держать пальцы на клавишах, чтобы они точно соответствовали нотам. Девочка слушает, а может, это только кажется, что она слушает. Подперев ладонью розовую пухлую щечку, она, полуприкрыв глаза, смотрит в иллюминатор и, наверно, думает о разных прекрасных и далеких от разговора вещах.
Теплота и нежность вдруг коснулись Зои. Проходя через салон, она задержалась на секунду и быстрым ласковым движением погладила девочку по туго зачесанной темной головке.
Глава пятая
Если Пелагея Ивановна приходила после своей тяжелой дневной работы домой и знала, что вечером будет одна, ею, что бы она потом ни делала — пила чай, разговаривала с соседями, шила на машинке, — завладевала беспричинная грусть о Зое. И ползли тогда в ее материнскую голову разные страхи: то казалось, что с самолетом что-нибудь случилось, то представлялось, будто обижает кто-то Зойку… Много разного лезло в голову, и уж готовила она про себя всякие слова, которыми будет отговаривать дочку от опасной работы, и была вялой весь тот вечер.