Свидание в Хэллоуин
Шрифт:
Марина сразу невзлюбила будущего отчима и не скрывала этого от матери.
– По-моему, он тебя не любит, – с присущей молодости жестокостью заявила она. – Не знаю, зачем он затеял это сватовство. Противно смотреть, как вы оба жеманитесь!
– Мы не жеманимся, – робко возражала Тамара Валентиновна. – Просто в нашем возрасте некоторые вещи смешно выглядят.
– Я против того, чтобы ты выходила за него замуж.
– Но… Мариночка… не лишай меня шанса устроить личную жизнь. Я даже толком не успела понять, что такое быть женой, иметь опору, рассчитывать
– Он тебе поможет! – со злостью усмехалась дочь. – Будешь ему давать отчет о каждом потраченном рубле, торчать у плиты, гладить его рубашки и выслушивать поучения.
Сама она отвергала любое замечание Осокина, высмеивала самую безобидную фразу, фыркала и откровенно грубила.
– Не ссорься с ней, – успокаивал Тамару жених. – Это пройдет. Она не хочет тебя ни с кем делить, вот и злится. Я попробую найти к ней подход.
Он пробовал, но все попытки оканчивались ничем.
– Он мне противен! – возмущалась Марина. – Как ты можешь терпеть его в нашем доме? Неужели тебе хочется секса с этим жлобом? Тебя не тошнит от его мелочности? Он же все подсчитывает, рассчитывает! Наверное, лет этак через пять предъявит нам квитанцию к оплате!
– Не слушай ее, – уговаривал Тамару Герасим Петрович. – Она вот-вот выскочит замуж, нарожает детей и забудет о тебе. Впрочем, нет – она превратит тебя в няньку для своих чад. Ты и так посвятила ей лучшие годы, теперь поживи немного для себя.
Тамара Валентиновна обиделась на дочь, на ее неблагодарность, нежелание понять и пойти на уступки. Она приняла предложение Осокина и принципиально настояла на его переезде в их с Мариной квартиру. «Больше никто не упрекнет меня в меркантильности, – думала она, вспоминая свой первый семейный опыт. – Пусть жилье будет моим приданым. Ведь больше мне нечем поделиться с любимым человеком».
Совместное существование Марина превратила в ад. Супруги вздохнули с облегчением только после разъезда. Осокин помог деньгами при обмене с доплатой, но дочери Тамара этого не сказала. Между ними уже возникла непреодолимая преграда, вражда без надежды на примирение.
Герасим Петрович оказался не то чтобы прижимистым: он не разбрасывался средствами, а падчерица восприняла его экономность как скупость. Кроме того, она не упускала случая уколоть мать ее подчиненным положением, отсутствием прежней свободы и особенно постелью. Ее все бесило в отчиме, от внешности до жестов, манеры одеваться и выражать свои мысли.
– За что ты так ненавидишь Геру? – однажды спросила ее Тамара Валентиновна. – Что плохого он тебе сделал?
– Твой хахаль водит тебя за нос, а ты ему веришь! Где он пропадает по вечерам?
– Он много работает.
Марина все извращала, истолковывала не в пользу Осокина, использовала любой повод, чтобы поссорить его с матерью. Поселившись отдельно, она практически перестала общаться с Тамарой Валентиновной. А та не делала шагов навстречу. Обе считали себя правыми и копили взаимные обиды.
Теперь, когда дочь погибла, Степнова обвиняла в ее смерти себя.
– Я во всем виновата! – рыдала Тамара Валентиновна, оставаясь одна.
На работе и при муже она держалась и давала волю своему горю только в минуты, когда ее никто не видел. Транквилизаторы и снотворное помогали ей скрывать от всех свое отчаяние.
– Ты пьешь многовато лекарств, – заметил Осокин.
– Ах, оставь! Моя дочь умерла, а ты говоришь о вреде таблеток?!
– Так ей было на роду написано…
– Замолчи!
Тамара Валентиновна впервые сорвалась, закатила истерику, долго рыдала, до изнеможения, до нервной икоты. Супруг закрылся в кухне, и она впервые согласилась с Мариной, покойной: «Он меня не любит!»
Боясь разбередить зияющую внутри ее кровоточащую рану, Степнова болезненно реагировала на любой вопрос, любое напоминание о смерти дочери, нарочитой грубостью прикрывая свое запоздалое раскаяние.
Уйдя из жизни так противоестественно и страшно, Марина жестоко отомстила матери за их разрыв, оставаясь недосягаемой для примирения и прощения. Мертвая, дочь добилась того, что не удалось ей живой, – мать и отчим стали отдаляться друг от друга. Тамара Валентиновна словно «прозрела» и начала отыскивать в муже те самые недостатки, на которые ей безуспешно указывала Марина. Он тоже был виноват в смерти ее единственного ребенка…
Как неизлечимо больных порой бесит здоровье окружающих, так и подавленных непосильным горем людей невольно раздражают веселье и умиротворенность других. Им кажется, что все должны страдать и плакать вместе с ними.
– Это мы убили Марину, – твердила Степнова, глядя на мужа.
– Скажи лучше, я ее убил! Ты здесь ни при чем. До моего появления вы жили дружно и счастливо.
– Зачем ты на мне женился? Ты же меня не любишь!
Осокин перестал возражать. Он не видел в этом смысла.
– Мне уже намекали, что квартира Марины достанется нам. Разумеется, мне это выгодно в первую очередь – я не привык ютиться в одной комнатушке! – саркастически восклицал он. – Так вот, я не собираюсь никого ни в чем разубеждать. Запомни одно: у меня не очень большие запросы и достаточно средств для их удовлетворения. Мой бизнес приносит доход, я не наделал долгов, не набрал кредитов и отлично обхожусь тем, что имею. Мне нужно от жизни совсем другое…
– Интересно, что?
– Ты не поймешь.
После подобных бесед наступало долгое напряженное молчание. Тамара Валентиновна глотала слезы, супруг включал телевизор и смотрел все подряд, вернее, просто сидел, уставившись на экран.
Однажды вечером, вернувшись, как обычно поздно домой, Осокин застал жену спящей в раскладном кресле, а не на диване. Бунт на корабле? С неопределенным вздохом Герасим Петрович переоделся, положил купленные в ночном супермаркете продукты в холодильник, налил себе чаю и задумался. А не переехать ли ему к себе? Взвесив все «за» и «против», он решил пока повременить…