Свет-трава
Шрифт:
«Родилась еще одна счастливица!» – говорю я о своей дочери, которую еще не видел. Мысленно я пробегаю свою жизнь и вспоминаю, что ни одно мое желание не оставалось невыполненным. Продолжаю путь своего отца – работаю на том же руднике. Я мечтал о настоящем семейном счастье и нашел его. Мы с Наташей живем интересной, полной жизнью, заочно учимся в горном институте…
Саня оторвалась от дневника.
«Вот и я пойду на тот же рудник, так
Она читала и не замечала, что слезы текли по лицу и падали на страницы дневника.
Отец писал о себе, о матери, о Сане. И ей казалось, что все это когда-то, давно-давно, она слышала от кого-то.
Вот пятилетняя Саня за руку с отцом идет через мост к старой, заброшенной мельнице. Она представляет себе отца большим-большим и таким же светлоголовым, как и сама.
Отец с моста удит рыбу. Им хорошо и весело вдвоем. Он рассказывает ей о рыбах, о мельнице.
…Сане кажется, что она припоминает увлекательный путь с отцом и матерью в Москву. Все трое часами стоят у окна. И отец рассказывает ей о городах, о реках, о зверях, которые прячутся в глухих сибирских лесах, обступивших железную дорогу.
Как ни старается Саня – она не может представить себе мать. Она отодвигает дневник, поднимает голову, с минуту задумчиво смотрит куда-то вдаль. Нет… облик матери не возникает в памяти. Вот Саня читает извещение с фронта о гибели отца. Горло сжимают спазмы. С трудом она сдерживает рыдания. Извещение лежит здесь же, в тетради, в конверте. Затаив дыхание, Саня перечитывает одно и то же в десятый раз: «Погиб смертью храбрых, защищая Родину» – и думает об отце с гордостью.
Потом в памяти смутно всплывает образ бледной, тихой женщины – дальней родственницы, у которой она жила, когда отец ушел на фронт. А затем вспоминаются: кукла с закрывающимися глазами, с густыми шелковистыми ресницами, красные цветы на клумбе, которые с заходом солнца смыкают свои яркие лепестки, заводной слон, со скрежетом передвигающий по столу свои тяжелые ноги.
Глава пятая
Поезд в Москву отходил в девятнадцать ноль-ноль. Все было готово: клетчатый плед с постелью перетянут ремнями, чемодан, в чистом парусиновом чехле, замкнут. Только в беспорядке лежали на столе яйца, булки, консервы и пироги с маком, которые очень любил Игорь.
Мария Павловна сказала, что продукты на дорогу уложит сама, но ушла в магазин, и вот уже больше часа ее не было. Игоря это тревожило.
Он вышел в столовую и в раздумье остановился у круглого полированного столика с телефоном. Игорь хотел позвонить в редакцию комсомольской газеты, узнать, будут ли напечатаны стихи, которые он отнес туда два дня назад, но раздумал, вышел в коридор и заглянул в комнату отца.
В приоткрытую дверь виден был край мольберта. На нем стоял приготовленный для портрета холст в сделанном наспех подрамнике.
Николай Иванович сидел на стуле и, наклонившись к холсту, писал. Он то и дело откидывал назад голову, щурился, то приглядывался к холсту, то смотрел в угол комнаты.
Игорь знал,
«И что она так долго?» – думал Игорь. Было обидно, что до отъезда остается всего лишь шесть часов, отец пишет портрет агронома, а мать задерживается в магазине.
Послышался звонок – отрывистый, с перерывами. Игорь улыбнулся. Он знал, что это звонил Федя, и бросился открывать дверь.
Вошел Федя, как всегда оживленный, и в молчаливых комнатах, казалось, стало светлее и уютнее. Вслед за ним пришла Мария Павловна. Еще в дверях она как-то виновато поднесла к близоруким глазам руку с золотым браслетом и, взглянув на часы, сказала:
– Прости, сынок, задержалась. Ты просил орехового варенья, вот я и бегала в дальний гастроном…
Она сбросила кремовое легкое пальто, прошла в кухню и, не снимая нарядного пестрого платья, принялась за хозяйство. Глаза у нее одинаковые с сыном – на первый взгляд самые обыкновенные, серые, но поражающие своей необычайной пытливостью. Кажется, они хотят сейчас же до самой глубины понять все, что видят перед собой.
Федя прошел в маленькую комнату Игоря и сразу же заметил чемодан, плед, продукты, приготовленные на дорогу. Он сел на стул и уныло взглянул на товарища.
Игорь остановился посредине комнаты, по привычке засунул руки глубоко в карманы. Он понял состояние друга и, улыбаясь, сказал:
– Вот, Федя, тот первый самостоятельный шаг, о котором говорили нам наши учителя.
– Не ошибаешься? – спросил Федя, хотя он прекрасно знал, что иного пути для Игоря не могло быть.
– Что ты! В этом вся моя жизнь! Я знаешь, Федя, о чем мечтаю?
Игорь остановился у окна боком к Феде, и тот внимательно рассматривал знакомые с детства светлые волосы, чуть заметные брови и ресницы, точно опаленные горячим солнцем, нос, покрытый мелкими веснушками. «А раньше их было гораздо больше», – подумал он о веснушках.
– Я напишу роман такой, чтобы он воспитывал, убеждал людей. Вот о чем я мечтаю, Федя, и верю, что мечта эта осуществится. Тебя, может быть, удивляет моя уверенность в своих силах? Но, кроме тебя, я никому не говорил об этом, даже отцу.
Федю в самом деле удивляла самоуверенность Игоря.
– У меня нет такой веры в себя, – сказал Федя, – но я верю в пользу того дела, за которое берусь… И пусть не один я, а тысячи нас делают что-то большое, полезное, что, наверно, ты, Игорь, сделаешь один. Я верю в твой талант! Я часто…
Но Игорь перебил его, и Федя с неприязнью подумал, что за последнее время Игорь следит только за ходом собственных мыслей. Его интересует он сам, а не собеседник.
– Помнишь наш разговор о славе? – спросил Игорь и сел на сетку пустой кровати. – Я много думал и пришел к выводу, что мечтать о славе – не порок. Я хочу славы, но я хочу разделить ее со славой моей страны, моего народа, которому я мечтаю принести пользу.
Откровенность Игоря поразила Федю. Вероятно, мысли его отразились на лице, потому что Игорь поспешно добавил: