Свет-трава
Шрифт:
«В молодости она, наверно, была очень хороша собой, – подумала о ней Саня. – Какие у нее правильные черты лица, ласковые глаза! Прежде, вероятно, они были живыми и блестящими».
– Садись, – сказала Валентина Назаровна.
Сане показалось, что она озабочена не только телефонным разговором, но и чем-то другим, относящимся к ней, Сане.
Валентина Назаровна достала с этажерки сверток и сказала:
– С тех пор как ты поступила в детский дом, я хранила эти записи.
Она положила на стол толстую небольшую тетрадь, неумело переплетенную.
– Здесь семейный дневник Кузнецовых. Писали твой
– Мой отец? – переспросила Саня, вся подаваясь вперед.
Она взволнованно протянула к дневнику руки. Но Валентина Назаровна с улыбкой отстранила ее и, продолжая держать тетрадь, сказала:
– Я берегла этот дневник, чтобы отдать его тебе – взрослой девушке, когда все то, что написано здесь, будет тебе понятно, интересно и дорого.
Валентина Назаровна протянула тетрадь. Девушка бережно взяла ее и даже забыла поблагодарить.
– Я пойду? – спросила она, прижимая дневник к груди.
– Конечно.
Валентина Назаровна подошла к окну. Она увидела, как Саня перебежала двор. Между деревьями сада мелькнула ее голубая майка. Потом она выбрала самое глухое место, села на траву и склонилась над тетрадью.
К любой тетради с пожелтевшими страницами, исписанными сто лет назад руками далеких, неизвестных людей, всегда прикасаешься с волнением. Какое же волнение испытывала Саня, раскрывая тетрадь, написанную ее прапрадедом, прадедом, дедом и отцом!
Она перелистала первые страницы. Почерк прапрадеда поразил ее прямыми и тонкими бледно-коричневыми буквами. Она заглянула в середину тетради. Здесь начинались записи деда. Рука его, должно быть, дрожала – и кривились строчки, написанные то коричневыми, то красными, то черными чернилами.
В конце тетради писал отец. Почерк его был размашистый и крупный. Склоненные вправо буквы точно спешили вперед. Саня прижалась щекой к желтым листам тетради, словно хотела ощутить неизведанную отцовскую ласку. Сейчас она узнает что-то новое об отце, матери, быть может, о себе. И ей стало страшно: а вдруг отец окажется не таким, каким представляла она его?
Она пробежала страницы, исписанные рукою отца, потом открыла начало дневника и принялась читать.
На первой странице было написано:
Разные заметки из жизни Петра Кузнецова.
Дневник начинался словами:
30-го числа сентября 1825 года рождение мое от родителей моих крестьян графини Софии Владимировны Строгановой – Якова Петровича Кузнецова и Аграфены Спиридоновны, урожденной Бутыриной, Пермской губернии, Пермского уезда, в селе Ильинском.
С трудом разбирая почерк, то и дело запинаясь о букву «ять», читала Саня рассказ прапрадеда. Жизнь раба, талантливого лекаря, вставала перед ней с ужасающими подробностями. Сердце ее замирало, и в груди теснило дыхание, точно об руку с прапрадедом своим шла она по этой страшной, непонятной жизни.
24 генваря 1851 г. в 7 часов вечера я получил давно желаемую отпускную. Радость моя была неописуема. Отпускная моя следующего содержания. – Саня облегченно вздохнула и с улыбкой
Он, Кузнецов, ныне волен с женою и с сыном с сей моею отпускной избрать себе род жизни, какой пожелает, и впредь ни мне, ни моим наследникам как до них, Кузнецовых, так и до будущих потомств их дела не иметь.
Росту он 2 аршина 15 вершков. Лицо чистое, глаза большие, карие, нос прямой, волосы и брови черные, подбородок круглый, зубы белые, ровные. От роду ему тридцать пять лет. Жена его Олимпиада Федоровна имеет от роду двадцать лет, сын же Николай десять месяцев.
К сей отпускной генерал-лейтенантша, графиня Наталия Павловна дочь Строганова, руку приложила. К сей отпускной свидетелем быть и руку приложил генерал-лейтенант граф Сергей Строганов. К сей отпускной коллежский асессор Николай Николаев сын Анциферов свидетелем быть и руку приложил. К сей отпускной шталмейстер Иван Дмитриев сын Чертков свидетелем быть и руку приложил.
Запись прапрадеда кончалась краткой фразой:
За вольнодумие сослан в Сибирь на вечное поселение, – и безграмотной припиской: – 2 сентября муж мой Петр Яковлевич опосля двухлетнего страдания животом помер. Хоронили 4 ч. Дай Бог царства небесного. Соборован и приобщен святых тайн. Помер по-христиански.
Записи прадеда начинались с заголовка:
Заветы моим детям.
Оттого, что Саня спешила перейти к записям своего отца, она прочитала этот раздел дневника торопливо. Не задержалась она и на записях деда, шахтера слюдяного рудника, озаглавленных:
Медицинские советы моего деда.
Зато последнюю часть дневника, написанную отцом, Саня читала, забыв обо всем на свете.
Я продолжаю записи отца, деда и прадеда. Пусть неизвестные мне внуки и правнуки знают свою родословную – так начинался дневник отца.
10 июля 1932 года. Уже почти ночь. Я сижу у открытого окна. На столе горит лампа. Я совершенно счастлив. Говорят, что человеку надо совсем немного для счастья. Это неверно. Наоборот – надо слишком много.
Вчера у нас родилась дочь. В день рождения первого сына мой крепостной прадед все-таки не был счастлив. Он сказал над колыбелью сына: «Родился еще один мученик».