Свет-трава

Кузнецова Агния Александровна

Теперь на пасеке то и дело собиралась молодежь, слышны были смех и песни. Степан Петрович торопился управиться с делами, чтоб часок-другой посидеть на террасе с внуком и его товарищами, поговорить, поудивляться на те великие дела, которые творятся на родной стороне.

Любила и Наталья Родионовна посидеть с молодежью. Брала она вязанье, пряжу или штопку, садилась на стул в угол, между двумя кадками с многолетними фикусами, работала, слушала и часто вступала в разговор. Споро шла работа в ее сухих старческих руках. В сморщенных

ушах блестели забытые с молодости круглые золотые серьги с небольшими голубыми камешками, такими тусклыми, постаревшими, как глаза их обладательницы. Лицо ее не сохранило почти никаких черт молодости, даже обильные рябинки после оспы, перенесенной в детстве, затерялись в глубоких морщинах, и их почти не было видно.

Разложит Федя на столе свои цветы и травы, вооружится лупой и пинцетом, придвинет свой стул поближе Наталья Родионовна, подойдет Степан Петрович, и оба часами смотрят, как любовно «колдует» внук над растениями.

– Ишь ведь, не думала, что столько делов с ними! – изредка вздохнет старушка, поглядывая на открытую книгу определителя с цветными картинками, на иголки с деревянными ручками и кипу продолговатых стекол.

Ежедневно повторялось одно и то же. Положит Федя цветок на стекло, возьмет в руки иголку и пинцет и показывает Наталье Родионовне:

– Вот это цветок правильный. Вот чашечка, видите, зеленая. Это венчик. Состоит он из лепестков.

Осторожно придерживая цветок иголкой, Федя пинцетом отрывал легкий, как крыло бабочки, лепесток.

– Эти лепестки несросшиеся, – значит, они свободные, а венчик свободнолепестковый.

– Ишь, свободнолепестковый! – усмехалась старушка. – Смотришь-то на цветы – ничего этого не знаешь. Красиво – и только.

– Вот тычинки. Сейчас подсчитаю, сколько их.

Федя брал лупу, приближал к правому глазу и, щуря левый глаз, низко склонялся над столом.

– Шесть. Вот посмотрите.

Федя подавал старушке лупу. Та долго разглядывала цветок, ахала и удивлялась. Затем лупа переходила в руки Степана Петровича.

Но не всегда работа над гербарием проходила мирно.

Однажды Федя явился домой с новыми экспонатами. Осторожно вытащив из бумажного пакета растение с шапками белых цветов и толстым корнем, он положил его на стол. Из другого пакета достал другое растение, тоже с белыми, почти такими же цветами.

– Дедушка! Бабушка! Идите сюда! – оживленно позвал стариков Федя.

Наталья Родионовна явилась сейчас же со стопкой тарелок и хлебом в руках. Она положила хлеб на край стола, поставила рядом тарелки и, обтерев руки пестрым передником, села на стул.

Не торопясь пришел Степан Петрович. Он взглянул на стол и сердито сказал:

– Чего болиголов на стол положил? Поганый ведь!

– Сотру! Смою! – засмеялся Федя. – Сегодня я занимаюсь ядовитыми растениями, – обратился он преимущественно к Наталье Родионовне. – Это болиголов. Все растение

ядовитое.

– Оттого и болиголов, – вставил Степан Петрович, – что отравление с головокружения начинается.

– А это знаете, дедушка, что такое? – указал Федя на другое растение, с толстым корнем.

– Что-то не признаю, – ответил старик.

– Это вех. Слыхали? В болоте выкопал. Тоже очень ядовитый. Особенно корневище.

– Знаю. С него у нас в соседнем колхозе прошлым летом несколько коров пало. Умники на силос пустили! – закуривая, сказал Степан Петрович.

– А знаете вы, дедушка, что оба эти растения очень древние? Ими был отравлен Сократ еще за четыреста лет до нашей эры.

– Какой Сократ? – заинтересовался старик.

– Греческий ученый.

Степан Петрович бросил через окно потухшую недокуренную папиросу, достал из кармана очки, надел их и с особым интересом стал рассматривать белые мелкие цветочки болиголова и веха.

Наталья Родионовна поднялась и сказала ворчливо:

– Натащил тут сору всякого. Сметай со стола в печь, пока горит!

– Я уберу, уберу и стол вымою. Я их, бабушка, для гербария. Видите, как аккуратно выкопал, ни одного волоска не повредил, – пытался убедить ее Федя.

Но Наталья Родионовна слушать его не хотела.

– Для какого такого гербария? Отравиться захотел? Думаешь, учителя твои спасибо тебе скажут? Сама слышала, как ветеринар говорил, что болиголов уничтожать надо. Значит, и нечего его собирать да сушить.

Она осторожно прихватила пальцами ветки и потащила растения в печь.

Федя растерянно посмотрел на деда, но тот только руками развел: дескать, я и не ждал от нее такой прыти, ишь как осерчала.

Глава двадцатая

За дощатой перегородкой, не доходящей до потолка, на ящике, согнувшись в три погибели, положив под голову свернутый полушубок, спал утомленный Федя – босой, в измазанной косоворотке, в дедушкиных заплатанных штанах.

Игорь не мог спать. Болело тело, непривычное к физическому труду: ныли ноги, руки, огнем горели на ладонях мозоли.

Игорь сидел за столом, писал о минувшем дне. Это была не запись в дневнике, не статья, скорее взволнованный рассказ о себе, размышления о пережитом.

Сегодня я увидел собственными глазами великую силу труда, – писал Игорь, – его организующую и облагораживающую силу, все то светлое и прекрасное, что заключается в нем.

Сегодня был воскресник. Кажется, какое мне дело, студенту Московского университета, до нового водоема, в котором Банщиков разведет всевозможные породы рыб? Но я трудился с утра до поздней ночи, ворочая глыбы песчаников, натирая лопатой кровяные мозоли.