Свет любви
Шрифт:
И стали с тех пор посылать Еремина в наряд. Как только Еремин надевал сумку противогаза и пристегивал к ремню пистолет дежурного по стоянке или по эскадрилье (он ходил преимущественно на эти два дежурства), то сразу делался находчивым, организованным, нес службу безукоризненно и постоянно получал от поверяющих благодарности. За короткое время Еремин стал своего рода эталоном по части несения суточного наряда, и Пучкову было неудобно отчислять его из эскадрильи. Еремин окончил техническую школу и по праву занимал должность механика самолета — самую высокооплачиваемую сержантскую должность в летном училище. Хотя Пучкову и было на руку, что Еремин соглашается
— Прежде всего, сержант Еремин, вы механик, и ваш долг быть там. — Пучков показал на старт. — Там проходит сейчас передовая… А если я вас держу здесь, так только потому, что вам нельзя пока доверить самолет и заменить на дежурстве некем.
— Ясно, товарищ техник-лейтенант!
— Пока есть время, штудируйте конструкцию самолета! — наставительно сказал Пучков и нырнул в одну из палаток. Он вышел оттуда скоро, облаченный в зеленый комбинезон с ремнем, туго затянувшим его широкую талию. Нормальному росту и развитию его тела помешал родной отец. Он был рыбак и алкоголик и после каждого улова нагружал на подростка-сына двухпудовую корзину рыбы; тот тащил ее тридцать верст до городского базара и продавал по дешевке, быстро: к вечеру надо было успеть к отцу с водкой. Если не успеешь — изобьет. Поэтому и стал Сережа Пучков приземистым, широким, будто и теперь приплюснутым невидимой корзиной рыбы к земле.
На ходу вправляя конец ремня в тренчик, он пошагал к стоянке — так называлось на аэродроме место, где швартуются на ночь истребители, штурмовики и бомбардировщики смешанной учебной эскадрильи.
На стоянке Пучков увидел только три самолета, остальные были дальше, на старте, откуда доносился непрерывный рокот.
Пучков подошел к первой машине.
Из ее крыла медленно вылез долговязый механик в таком мокром комбинезоне, что совсем четко обрисовывались мышцы на груди, покатые плечи и очертания ног. Его лицо казалось худым, в углах губ обозначались два мускула, похожие на скобочки. Мельком осмотрев себя, он смущенно улыбнулся. От улыбки мускулы-скобочки откатились к ушам, придавая лицу выражение подвижности и жизнерадостности. Что-то от поджарого, но сильного бегуна на дальние дистанции было в его теле и движениях. Есть ведь поджарые от природы, жилистые, выносливые люди, не склонные к полноте. Механик Корнев был человеком такого сложения.
Шагая к Пучкову, он выдернул из нагрудного кармана носовой платок и вытер лицо.
— Игорь, ты что? Из пожарной бочки вышел? — шутливо спросил Пучков. Он любил Корнева и относился к нему просто и дружески.
— Товарищ техник-лейтенант, на машине номер девять производится профилактический осмотр центроплана. Механик старший сержант Корнев! — Докладывал, он приложил правую руку к измятой пилотке, а левой сжимал мокрый платок, из которого сочился пот.
— Вольно, вольно!.. Что с тобой? С сердцем что-нибудь?
— Ну, что вы! — улыбнулся Игорь. — Менял крыльевой бак. А крыло накалилось, как сковородка…
— Да, коллега, все мы прожарены и пропарены. А никто за нас готовить машины не будет… Мне надо на старт. Останешься здесь за меня.
— Старший сержант за инженера эскадрильи?! Растем! — улыбнулся Корнев. Но вдруг подумал, что разговаривает с офицером уж слишком фамильярно, и добавил: — Слушаюсь, остаться за вас, товарищ техник-лейтенант!
— Дежурному по стоянке я уже объявил об этом, — улыбнулся Пучков и положил темную, пропитанную маслом и бензином ладонь на плечо Корнева. — Поторопи Желтого: он ужасно медлителен. Помоги Ершову: тот из
— Слушаюсь, товарищ техник-лейтенант!
— Вышколил вас Громов. Козыряете при каждом слове. Когда мы вдвоем, не становись по стойке «смирно», ведь ты — моя правая рука.
Отчасти это было действительно так. Корнев, как единственный в эскадрильи механик сверхсрочной службы, не только обслуживал свой самолет, но и часто выполнял обязанности техника звена, когда тот отлучался.
Пучков подошел к самолету, вскочил в кабину и, достав ракетницу, выстрелил вверх. Это означало, что ему нужна автомашина для поездки на старт. Но ожидать он ее не стал, а быстро пошагал по выгоревшему полю. И все время не сводил взгляда с самолетов, то и дело отрывавшихся от земли там, в конце разбега, около речки, окаймлявшей аэродром. Голова Пучкова поворачивалась справа налево, провожая бомбардировщики, взлетавшие один за другим, потом возвращалась в исходное положение.
Вдруг ослепительно-белый бомбардировщик в конце разбега почти на скорости взлета отрулил в сторону. Левое крыло едва не зачертило по земле.
Это означало, что за несколько секунд перед взлетом пилот решил, что лететь нельзя.
«Хорошо, что машина не опрокинулась, — подумал Пучков. — Затормозил бы резче, вот тебе и капут. Какая-то техническая неисправность. А кто виноват? Механик, конечно, и я. Даже если и матчасть сдает, все равно виноваты механик и инженер. Матчасть не должна отказывать. В самолете сотни агрегатов, все они упрятаны внутри, а разве глаз у механика — рентгеновский аппарат?..»
Опасение за жизнь курсантов и инструкторов, всегда побуждавшее Пучкова к действию, смешалось вдруг с личной тревогой за жену, с боязнью, что Зина к нему больше не вернется…
Правда, после свадьбы Зина старалась отдать ему все, что может отдать мужу молодая красивая женщина. Его смущало лишь то, что она с какой-то показной, перехлестывающей через край радостью водила его по домам подруг, целовала там при всех, ухаживала за ним, как за возлюбленным. А когда Сергей приходил с аэродрома домой, пропыленный, с песком, набившимся в карманы, она мыла ему голову. Вся она, казалось, растворилась в его желаниях. Пучков, словом, был счастлив.
Но месяца через три, как это часто бывает у неуравновешенных натур, ее страсти поутихли. Она словно бы увидела, что с замужеством в ее жизни почти ничего не изменилось. Ее тщеславие, заставившее много лет подряд искать мужа, который дал бы желанную жизнь с почетом, всеобщим вниманием и пальмой первенства в кругу подружек, с которыми она училась в школе, не было удовлетворено. Пучков был всего-навсего скромный «технарь», а Зина знала, что в званиях и должностях «технари» растут медленнее летчиков. «Дура, — думала она, — столько летчиков ухаживало, а вышла за техника». Она требовала от Сергея, чтобы он немедленно перевелся в другую воинскую часть, где ее не знают.
— Офицер не нанимается, он служит там, где ему приказано, — ответил Сергей.
Он был тверд в своем решении, и тогда жена стала показывать свой характер. За короткое время она добилась от него повиновения. Недовольный, рассерженный, но все-таки послушный, разъезжал он с ней по квартирам ее приятельниц, которые были женами офицеров. Зине хотелось, чтоб ее «простофиля» близко, посемейному, узнал большой круг офицеров: глядишь, и должность предложат более высокую и, следовательно, быстрее повысят в звании. Так она сама, не говоря ему об этом ни слова, стала активно содействовать его карьере.