Свадьбы
Шрифт:
Московский дом в такие деньги обошелся, вовек из долгов не вылезешь, коли на воеводство не пошлют. А теперь и не пошлют, умудрился негневливого государя прогневить. И Шереметев теперь за зятя полсловечка не замолвит, тоже разозлился.
Коровы разбрелись, а бегать за ними неохота. Взял Никита Иванович рожок пастуший, заиграл. Нравилась ему нехитрая эта музыка.
И вдруг в ответ ему другой рожок, сильный, звонкий - охотничий.
– Кого это еще принесло?
– вслух сказал Никита Иванович и увидал человека, шагающего к нему через луг.
Толстоватый,
Уж вблизи только разглядел - государь!
– Здорово, пастух!
– Здорово, охотник!
– Одоевский не подал вида, что узнал государя.
Государю понравилась игра, засмеялся.
Никита Одоевский кланяться, а Михаил Федорович не дает.
– В Кремле, в Кремле лоб будешь бить, а теперь делом, пастух, давай займемся. За лосем приехал. Будет лось?
– Будет, государь.
– Оно и ладно, - сел на траву.
– Поиграй-ка, складно у тебя выходит, Никита Иванович. Поиграй, пока одни…
Царь Михаил Федорович до конца жизни не избавился от страха - потерять престол. Свалилось на него царство как снег в июне, но ведь июньский снег долго не лежит. Пуще смерти самой боялся Михаил Федорович обидеть кого-то из родовитых. Обиды - дело житейское, как без них? Царь остерегался обид затаенных. Затаенная обида - это уже ползаговора. Узнал Михаил Федорович, что Никита Одоевский фыркнул, - не поленился на коня сесть.
*:
Лес был чистый, светлый. Сосны высоко унесли к небу свои лохматые гривы и не мешали свету летать вперегонки с веселыми синичками.
Но и малого ручья с топким левым берегом хватило, чтобы не пустить лес-богатырь к лугам, к большой реке. По левому берегу, а ручеек-то весь не то что перешагнуть, переступить можно, - растрепанно росли застаревшие в недоразвитости березки, осинки, черемуха.
Лося гнали из этого топкого мелколесья, чтобы утомить сильно, ибо государь сказал: “Лося буду сам бить. Глядите, не суйтесь мне под руку”.
Загонщики хорошенько помотали зверя по топи и, стеснив с двух сторон, пустили к гнилому ручью, за которым на сухом пригорке ждал своего часа Михаил Федорович.
Лось вымахнул из кустов и на мгновение замер перед ручьем, оглушенный тишиной после содома в заболоченном лесу и, видно, веруя - погоня отстала и впереди спасение. Лось опустил отяжеленную рогатой короной голову и помочился. И в тот же миг под ноги ему метнулась свора лютых собак. Лось боднул в их сторону рогами, перескочил ручей - и вот она, твердая земля. И - человек…
Человек вышел из-за дерева и обеими руками всадил ему в грудь рогатину. Всадил и второй конец рогатины - в землю, зная, что зверь ринется вперед, на врага. И зверь ринулся вперед и просадил сердце насквозь. Он умер, поднявшись на дыбы, умер и никак не мог рухнуть, потому что человек, белый от напряжения и от страшной радости убийства, держал над собой это многопудье, не смея оторвать рук от своего оружия.
Со всех сторон бежали люди, к зверю тянулись рогатины и топоры, и победитель, боясь,
Пошатываясь, Михаил Федорович раздвинул изумленную толпу родовитейших слуг и пошел в лес, сел на пригорок, пряча руки между коленями, дрожащие, обессилевшие. Травинка, и та бы ему теперь не поддалась.
Пить хочется, и голоса нет, чтобы попросить, да и хорошо, что все вокруг лося. Дух надо перевести.
– Вот тебе и болящий!
– долетело до чутких государевых ушей ненароком оброненное кем-то из загонщиков искреннее слово.
Оно-то и порадовало государя больше других похвал и восторгов. Ради этого шепотка и вышел один на один. Болящий, говорите? Ну а кто из вас осмелится преградить дорогу рассвирепевшему лосю? А? Лицом, верно, хворый, да спина медвежья - битюжья сила. И вам невдомек, что силы этой и на донышке не осталось. Сесть сел, а вот как подняться?
Первым к Михаилу Федоровичу подошел Никита Одоевский, положил к ногам государя турецкое ружье, в позолоте, в чеканке, ложа - слоновая кость.
– Я знал, что ты, Михаил Федорович, - великий государь, но, каюсь, не ведал, что ты и великий охотник!.. Прими же мой дар как знак признания первенства и в этом древнейшем ремесле.
– Спасибо, Никита Иванович! Красиво сказал, - государь улыбался своей привычной немощной улыбкой, - И за подарок спасибо. Славное ружье. Я видел, что ты стоял подле меня, как на зверя-то я пошел… Спасибо.
“А ведь быть мне воеводой!” - ликуя, отступил от государя князь Никита.
И точно, Астрахань на кормление получил.
Глава вторая
Калфа Мехмед купил себе на базаре новый халат. Старый он снял и бросил нищим. Дело было сделано доброе, и Мехмед задумался: покупку следовало бы обмыть, но пить в одиночку скучно, и тут в толпе мелькнуло знакомое лицо.
– Эй! Погоди! Совсем Мехмеда забыл, стороной обходишь!
Тот, кого спрашивали, увидал Мехмеда, заулыбался:
– Рад видеть тебя живым и здоровым, калфа Мехмед.
– Какое там калфа! Конец пришел калфе.
– Что случилось?
– Лучшего не придумаешь… Погоди, чтобы все рассказать, нужно промочить горло! Э, деньги у меня есть… Слушай, мы хоть редко встречаемся, но встречаемся, а я до сих пор не знаю твоего имени…
– О, Мехмед! Имя - звук, можешь называть меня Вечным учеником. А вот у тебя в жизни какие-то перемены.
– Ты говоришь - перемены! Во-первых, завтра я стану мастером! Мастером! Бедный Мехмед станет богатым мастером? Почему? Потому что как только я стану мастером, состоится моя свадьба. И ты должен быть на ней, так же как и на празднике посвящения в мастера. Ты мой лучший друг. Хоть вижу я тебя раз в году и даже не знаю твоего имени. Как же тебя зовут?
– Мехмед, ты не знаешь моего имени потому, что я никогда не успевал раскрыть рта.
– Фу-ты!
– Мехмед хлопнул себя по лбу.
– Что верно, то верно. Слова во мне прыгают, как рис в казане, когда закипает вода.