Сувенир

Хьюсон Пол

— Что, если бы вам захотелось избавиться от такой штуки?

— Очевидно, пришлось бы поступить как доктор Кэмпбелл. Видите ли, злобный народец сид по-настоящему боялся только трех вещей. Холодного железа, света и могущества определенных святых. Например, святого Патрика. По-моему, история доктора Кэмпбелл указывает на то, что и святого Дунстана следует считать в равной степени влиятельным.

— Экзорцистом?

Маккей кивнул.

— А почему свет?

— Потому, что злобный

народец сид был порождением тьмы, понимаете? Свет оказывал на него губительное действие. Вот почему днем им приходилось оборачиваться камнями и предметами.

Они приближались к выходу из сада.

— К счастью для всех нас, в пятисотом году от рождества Христова явился Патрик и дал им нагоняй. И изгнал очень многих. Всех богганов, все злобное племя. — В глазах у Маккея плясали смешинки.

— Куда они делись? На Луну? — не менее весело сострил Шон.

— Кто знает? — Маккей остановился, чтобы выколотить трубку о башмак. — Возможно, обратно в мир иной. „Удел их — одиночество, и жилище их — змеиное гнездо“.

Шон усмехнулся.

— Один из них явно задержался.

— Несомненно. Камень доктора Кэмпбелл.

— Я, собственно, имел в виду камень Энджелы.

— Прошу прощения?

— Видите ли, доктор Маккей, по словам моей жены, — объявил Шон по возможности небрежно, — почти все, что вы мне рассказали про тот английский камень, можно сказать про камень, который она подобрала в Кашеле.

Маккей немедленно остановился. Лицо профессора исполнилось удивления. Потом глаза старика начали сужаться.

— Да будет вам!

Шон усмехнулся и вскинул два пальца.

— Честное скаутское. Я еще никогда не был так серьезен. Или, скорее, Энджела еще никогда не была так серьезна. Она думает, что этот камень обладает собственной волей. Шныряет вокруг да около, когда никто не смотрит. Она пришла к убеждению, будто он виноват в гибели нашего кота, возможно — в смерти одной нашей приятельницы, Фионы… вы ее видели на нашей свадьбе… и в смерти нашей уборщицы, которая, как думает Энджела, выбросила его вон и тем самым навлекла на себя его недовольство. Как вам это нравится?

Он намеренно воздержался от упоминания о новых страхах жены за жизнь их нерожденного ребенка.

Лицо Маккея озарило понимание.

— Ну, тогда неудивительно, что она жертвует его Институту, правда? — медленно проговорил он.

Шон рассмеялся.

— Вот пусть он и остается в Институте после всего, что вы мне наговорили. Если честно, мне очень жаль, что она не оставила треклятую штуковину в Кашеле — там, где нашла ее.

Маккей наградил его пристальным взглядом.

— Может быть, именно это ей и следовало сделать, — сказал он, толком не понимая, почему.

* * *

В поисках Джека Вейнтрауба Шон оглядел облицованный темными панелями, забитый сделанными

в прошлом веке фотографиями зал ресторана с высоким потолком. Головы лосей, оленьи рога, лампы с оранжевыми абажурами. Голова бизона. У дверей — драцены со скудной листвой. Серые гравюры: Джордж Вашингтон, птицы, охотники, игроки в крикет, пышущая здоровьем девица с влажной улыбкой. Из динамиков над дверью неслось „Не могу перестать любить тебя“. Продюсера Шон обнаружил за столиком у окна.

Извинившись, Шон объяснил отсутствие Энджелы. Вейнтрауб кивнул. Он не производил впечатление чрезмерно огорченного — казалось, ему вообще все равно. Он выглядел подавленным и, похоже, нервничал по поводу предстоящей встречи не меньше Шона.

Последовав его примеру, Шон заказал „дайкири“. Музыка плавно перешла в „Мистер Чудо“. Безотносительно к делу они поговорили об инфляции и о последнем разводе Вейнтрауба. Шон не сводил глаз с бронзовой женщины, державшей электрический канделябр. Возле статуи стоял настоящий бостонский вереск. За ней в нише виднелось соседнее помещение, обставленное, как библиотека. Уходящие к потолку ряды книг. Массивная хрустальная люстра. Подошел официант. Они заказали куриный пирог и лапшу „феттучини“.

За едой Вейнтрауб ни разу не сострил. Шон обнаружил, что и сам все время норовит скользнуть взглядом мимо коллеги, за окно, и задержаться на зеркальном фасаде нового здания „Джона Хэнкока“, стоявшего прямо напротив ресторана. Он угрюмо подумал, что оно такое же темное и непостижимое, как мысли организации, которую приютило. Конторы телевизионщиков находились на сороковом и сорок первом этажах. Когда это здание только возвели, в один прекрасный день вылетели все стекла. Конструкцию пришлось целиком облицевать фанерой. Самый большой фанерный ящик в мире, будь ему пусто. Отчего же все стекла выскочили, задумался Шон.

Играли „Когда я влюбляюсь“.

К половине второго они поели.

Просмотр начался в два. Пока шел фильм, администраторы с телевидения — двое неопрятных мужчин и женщина (невысокого роста, привлекательная, в сапогах) — не сказали ни слова. Наблюдая уголком глаза за их бесстрастными лицами, Шон страдальчески подумал, что эти люди явно испытывают к Ирландии отвращение. Потом зажегся свет, и телевизионщики, опять-таки без единого слова, снова исчезли, оставив Шона с Вейнтраубом попариться еще немного.

— Сволочи, — проскрежетал Вейнтрауб.

Шон почувствовал, как в нем впервые в жизни неожиданно вспыхнула симпатия к этому человеку.

Они вернулись на сороковой этаж в обитую плюшем приемную. До совещания предстояло убить еще полчаса.

Шон все глубже погружался в выложенную кожаными подушками пропасть отчаяния. Вейнтрауб зарылся в толстый еженедельник „Всякая всячина“. Им было больше нечего сказать друг другу. С объяснениями было покончено. Теперь они жаждали только ответов.