Суть дела

Гиффин Эмили

Вэлери зажмуривается и повторяет то, что говорил ей Ник: все будет хорошо. Она сделала многое для подготовки этого дня, включая звонки директору школы, школьной медсестре, психологу и учителю Чарли с сообщением о возвращении сына в школу. Она проводит его до класса, а не оставит у места высадки из машины, и предупредит о том, чтобы с ней связывались при малейшем намеке на проблему — эмоциональную или физическую.

— Французские тосты! — слышит она позади себя тихое восклицание Чарли.

Удивленная его самостоятельным

подъемом — обычно приходится вытаскивать его из постели, — Вэлери оборачивается и видит сына в пижаме, босого, в одной руке — маска, в другой — золотая монета. Он улыбается. Вэлери шлет ему ответную улыбку, молясь о том, чтобы он оставался в этом настроении весь день.

И Чарли остается, по крайней мере, в течение всего утра, не проявляя признаков тревоги или страха, пока проходит через утренний ритуал — еда, одевание, чистка зубов, причесывание, — а затем едет в школу под успокаивающую музыку, которую на прошлой неделе Ник записал для него на диск.

Когда они въезжают на стоянку, Чарли быстро и спокойно надевает маску, а Вэлери не может решить, надо ли ей что-то сказать: важное или хотя бы ободряющее, но потом берет пример с него, притворяясь, будто этот день ничем особенным не отличается, открывает заднюю дверцу и подавляет в себе желание помочь Чарли отстегнуть ремень безопасности и взять за руку.

Когда они идут через главный вход, стайка детей постарше — пяти— или шестиклассники, как предполагает Вэлери, — поворачивается в их сторону и разглядывает Чарли. Красивая девочка с длинными светлыми косичками, кашлянув, здоровается с Чарли, как будто не только знает, кто он, но и во всех подробностях его историю.

Чарли едва слышно здоровается в ответ, прижимаясь к Вэлери и беря ее за руку. Вэлери чувствует, как и сама напрягается, но, взглянув на сына, видит его улыбку. С ним все в порядке. Он рад, что вернулся. Он храбрее ее.

Очень скоро, ответив по дороге еще на несколько приветствий, они входят в класс Чарли. Две его учительницы и с десяток одноклассников участливо и с волнением собираются вокруг мальчика, все, кроме Грейсона, который стоит в углу у клетки с хомяком. Поначалу Вэлери не может определить выражение его лица — выражение лица ребенка, который невольно наслушался слишком много взрослых разговоров.

Вэлери остается до последнего, изредка поглядывая на Грейсона, пока старшая учительница Чарли Марта, добрая женщина, обликом своим похожая на бабушку, не выключает свет, давая тем самым детям сигнал садиться на ковер. В этот момент Вэлери, поколебавшись, наклоняется к Чарли, чтобы поцеловать на прощание, и шепчет ему на ухо:

— Будь с Грейсоном помягче сегодня.

— Почему? — спрашивает он, в его глазах мелькает недоумение.

— Потому что он твой друг, — просто отвечает Вэлери.

— Ты все еще злишься на его маму?

Вэлери смотрит на сына: она потрясена, ей стыдно, она спрашивает себя, откуда он это взял, невольным

свидетелем каких разговоров стал, что еще за последние несколько недель узнал без ее ведома.

— Нет. Я не злюсь на его маму, — лжет она. — И Грейсон мне действительно нравится.

Чарли слегка поправляет маску, переваривает услышанное и кивает.

— Ну ладно, милый, — говорит она, чувствуя подступающий к горлу комок, как это было в первый день в детском саду, но теперь уже по совсем иной причине. — Береги себя...

— Я буду вести себя осторожно, мама, — перебивает ее Чарли. — Не волнуйся... Со мной все будет хорошо.

Затем он идет и садится на ковер по-турецки, спина прямая, руки сложены на коленях, больная поверх здоровой.

ТЕССА:

глава двадцать седьмая

Я сама не знаю, почему жду до вечера вторника, чтобы сообщить Нику о своей поездке в Нью-Йорк, и при этом волнуюсь, не в состоянии поднять на него глаза, а вместо этого сосредоточенно вскрываю счет от «Американ экспресс», который только что пришел с почтой. Печален день, когда отчет по кредитной карте тебе интереснее лица твоего мужа, думаю я, как можно непринужденнее произнося:

— На эти выходные я решила съездить в Нью-Йорк.

— На эти выходные? — ошеломленно переспрашивает он.

— Да, — отвечаю я, пробегая колонку расходов и в сотый раз изумляясь, как быстро набегает кругленькая сумма, даже если ты стараешься экономить.

— В смысле, в эту пятницу?

— В смысле, в эту пятницу, — подтверждаю я, украдкой бросая на Ника взгляд и как-то приободряясь от его видимого замешательства. Испытывая удовлетворение, что для разнообразия я застаю его врасплох и я сообщаю ему о моем расписании.

— Ну и ну. Спасибо, что предупредила, — говорит он с добродушным сарказмом.

Я готовлюсь к нападению, акцентируя свое внимания на сарказме, а не на его улыбке, вспоминая, сколько раз он, не предупреждая меня, внезапно менял наши планы, или уходил в середине обеда, или уезжал в разгар выходных. Но следуя совету Кейт, я стараюсь не начинать ссору и тоном заботливой жены говорю:

— Я знаю, это так внезапно... Но мне действительно нужно немного отвлечься. Ты, надеюсь, не дежуришь?

Он качает головой, и мы обмениваемся взглядами, и которых сквозит взаимный скептицизм. Я внезапно понимаю, что он впервые останется один с детьми. За все время.

— Значит, ты не против?

— Нисколько, — неохотно подтверждает он.

— Отлично, — бодро отзываюсь я. — Спасибо за понимание.

Он кивает, а затем спрашивает:

— Ты остановишься у Кейт?.. Или у Декса и Рэйчел?

— У Кейт, — отвечаю я, радуясь этому вопросу, потому что могу сказать: — Уверена, что повидаюсь и с братом, и с Рэйчел. Но на самом деле я больше настроена, что называется, пойти напиться. Выпустить пар, как это умеет только Кейт.