Супермаркет
Шрифт:
Пожалуй, это то, что я так никогда и не просеку в жаргоне и черной культуре, будучи белым парнем. Черт, хотел бы я думать, что я довольно хороший писатель, но вот танцор, к примеру, из меня совершенно никакой. И давайте будем реалистами: у черных людей есть душа! Просто есть кое-что, чего люди никогда не поймут. Что касается меня, то оксюморон [17] «белый ниггер» я никогда не разгадаю.
– Ну ладно, спасибо, Светляк. Приятно было познакомиться, – сказал я, двигаясь дальше.
17
Оксюморон –
– Лана, нигга, пойду починять эти чертовы лампы.
Я не знал уже, что и думать. Теперь он и меня «ниггером» назвал? Что, блин, вообще творится? Это… хорошо или плохо? Я размышлял над этим всю дорогу до пекарни, которая располагалась на задах магазина, возле аллеи номер тринадцать. Пахло там просто чудесно: кругом всякая выпечка, буханки свежего хлеба, печенье, кексы, торты и бублики. От одного аромата я позабыл обо всем на свете.
– Эй, это ведь ты Флинн?
Вот так-то я и познакомился с Миа Торрес.
Вот уж красавица так красавица! Двадцать пять лет, свободно говорит по-испански, смуглая, пять футов шесть дюймов – «мисс Супермаркет» с иссиня-черными волосами; великолепное тело; теплая, зовущая энергия; лучистая улыбка. Только она во всем магазине и воспринималась настоящей. Эдакое сочетание Джессики Альба и Рашиды Джонс [18] . Смесь та еще, но, черт, она действительно была великолепна! Миа, типа, из тех девушек, на которых только посмотришь – и сразу чувствуешь притяжение, какая-то химия между вами возникает. Я ощутил легкость в ногах. Поглупел от любви. Был сражен в самое сердце. Идеал! Я понял, что просто стою, словно язык проглотив.
18
Джессика Мари Альба (род. 1981) и Рашида Лиа Джонс (род. 1976) – американские актрисы.
– Э-э… гм… Я тут всего второй день работаю… – промямлил я в конце концов, нервно нашаривая свой «Молескин».
– Ну, для начала, это…
Ее перебила крошечная рыхлая белая тетка с лицом, охваченным гневом, похожая на Роберта де Ниро. Рост пять футов четыре дюйма, вся в белом, в усыпанном мукой фартуке, со скалкой и отвратительной волосатой бородавкой над верхней губой. Она открыла рот, чтобы заговорить, но прежде чем из него вылетел первый слог, я уже понял, что голос у нее будет, как у злодея из фильмов про Джеймса Бонда. Того самого джеймс-бондовского злодея, который и вызвал меня сюда по громкой связи.
– Этот, что ли, подсобник? – вопросила она, не обращаясь ни к кому из нас в отдельности.
– Да, я Флинн… Я…
– А ну-ка давай за мной, – перебила она, хватая меня за локоть.
И вот этот шестидесятипятилетний Роберт де Ниро в женском обличье уже тащит меня в тесную пекарню. Мы оказались в окружении холодильников, духовок, огромных противней футов трех в длину и двух в ширину. Помещение обрамляли прилавки, заваленные выпечкой.
– В холодильниках мы держим заготовки, – сказала тетка с сильным русским акцентом. Я посмотрел на ее бейджик. На нем было написано «Бианка». – А вот тут – готовая продукция.
Она вытащила коробку, и я сразу понял, что она имела в виду, – никакие пончики, крендели или бублики тут на самом деле не делались. Их поставляла какая-то
В пекарне я провел несколько следующих дней, и за это время многое узнал. Довольно скоро мой блокнот был почти полностью исписан. К примеру, вы знали, что когда что-нибудь новое выносят в торговый зал – например, пироги или какую-то другую выпечку, – то самый свежак кладут под самый низ, чтобы сначала разобрали старые продукты? Так что когда в следующий раз пойдете в магазин, поройтесь лучше в самом низу или у стенки.
Помимо джеймс-бондовского злодея, который пытался убить во мне остатки оптимизма, здесь всегда была Миа. Наши рабочие места располагались как раз по соседству. Я раскладывал готовые бублики и буханки хлеба на прилавке типа буфетной стойки, только без прозрачной перегородки. Справа от меня был проход, через который мы могли выйти в зал, а с другой стороны от этого прохода было рабочее место Миа – она загружала духовки. Мы достаточно времени проводили вблизи друг от друга и установили полное взаимопонимание. Могли поболтать, поприкалываться, похихикать. Она показывала мне, как печь и замораживать торты. Это было прямо как из какого-нибудь эпизода «Холостяка», где соперницы что-то пекут вместе, игриво обсыпая друг друга мукой. У меня реально возникло чувство, что она на меня запала.
Миа рассказывала мне о своих жизненных амбициях, об учебе в колледже, где она изучала юриспруденцию. О том, как росла в очень бедной семье, как отец бросил их и слегка повернулся умом. Она приняла участие в конкурсе на полную стипендию, написала трогательное письмо одному типу, который баллотировался на пост губернатора. В итоге тот решил пожертвовать свои личные деньги на доброе дело, хотя еще вопрос, кто кому доброе дело сделал – он этой смуглой девчонке из бедной семьи, или она ему. Это был ловкий ход – сыграть роль благодетеля для молоденькой женщины из низшего класса, да еще и латиноамериканки, чтобы заполучить голоса. Такая уж штука политика.
Миа особо не волновала основная причина, по которой она получила стипендию – главное, что поступила, учится и закладывает фундамент своей будущей карьеры. Она хотела работать юристом в сфере развлечений. Особой склонности к музыке у нее не было, на сцене она могла вообразить себя, разве что распевая под душем. Интересовало ее другое – она мечтала прикрывать спину талантам, представлять их интересы, следить, чтобы их не эксплуатировали и чтобы они получали столько денег, сколько заслуживают.
Часы, которые мы проводили вместе, – это нечто изумительное. И, общаясь возле прилавка, всё больше узнавали друг друга. Ее семейная ситуация немного напоминала мою. Меня привлекали в ней ум, амбиции и упорство. И по какой-то причине она вроде как хотела узнать как можно больше обо мне. Я поведал ей все. Ну, или почти все.
Рассказал ей про папу, которого никогда не знал. Рассказал про свою бесцельно прожитую юность. Рассказал про разрыв с Лолой и свои месяцы депрессии. Рассказал, на какие ухищрения шла моя мать, чтобы вырастить меня в одиночку. Что я ей не стал рассказывать? Что сейчас пишу книгу. Книгу, в которой она теперь один из персонажей.