Сумочка

Макгэрри Валери

– Ну что ты, Клео, он не держит тебя за идиотку.

– Он считает меня настолько слепой, что уже не думает скрывать, делает все более компрометирующие его вещи… как эта проклятая сумочка например.

С силой пинаю свой экземпляр, и сумка летит прочь. Чтобы занять чем– то свободную руку, снова начинаю дрожать, зажигаю сигарету. Это седьмая за сегодняшний день.

– Все не так, Клео. Я скоро сама начну считать тебя дурой, если будешь продолжать в том же духе. Твоего мужа устраивает, что ты ни о чем не догадываешься, словно он ничего предосудительного не

делает. Не пойман – не вор. Удобная позиция.

Молчу как рыба.

– Намекни, что обо всем знаешь, не оставляй его в спокойствии от твоего неведения – это слишком легко. Подпорти картину: каждый раз, когда муженьку вздумается сходить налево, он будет думать о тебе. Этого должно хватить, чтобы обломать ему весь кайф!

Майя права. Я тоже не хочу, чтобы он считал меня цветущей и полной жизни. Хочу, чтобы его преследовал образ хрупкого существа, увядающего и чахнущего по его вине. Пусть он чувствует себя виноватым. Я стану воплощением его уязвленной совести…

– Я люблю тебя, Клео!

Мы обедаем вдвоем, в тенистом дворике итальянского ресторана с неаполитанской кухней на улице Бираг. Марк рассказывает мне о проекте новой книги, я рассеянно слушаю, пристально его разглядывая. Стараюсь вычленить реальную личность из перенасыщенного моими эмоциями образа мужа и любовника. И вот между «скампи» и «тальятелли» он берет меня за руку, как в то время, когда нам было по двадцать, и говорит, глядя мне в глаза: «Я люблю тебя, Клео». И представьте, эта дурочка, другая Клео, дремлющая во мне и появляющаяся всегда некстати, помимо моей воли сжимает его пальцы, улыбается и отвечает:

– Я тоже люблю тебя, Марк!

Черт возьми! Тогда как единственное мое желание – высказать ему в лицо все, что я знаю, и потребовать исчерпывающих объяснений с подписью в трех экземплярах, а вместо этого я говорю, что люблю его, пожирая глазами как полная дура. Он подносит мою руку к губам и целует мне пальцы, один за другим. Взгляд его прекрасных янтарных глаз ласкает меня, я ощущаю легкое прикосновение губ – это поцелуи любопытного котенка, подаренные украдкой; чувствую его нос, касающийся моей руки, и вот уже спешу спрятать слезы, закрывшись стаканом.

– Очень неплохое это «Бароло». – Марк подносит стакан к свету, чтобы полюбоваться оттенками, затем делает большой глоток, задерживает его во рту на несколько секунд, перед тем как проглотить. Вздыхает и, улыбаясь, удобно располагается в кресле. – Только представь, детка, уже почти тринадцать лет…

– Что – тринадцать лет?

– Тринадцать лет, как мы поженились. Он пролетели без малейшего облачка, ведь верно?

Без облачка? А как же сумочки? Не облачка, а целые тучи сомнений. Только на моей заднице следов не осталось, это – да!

– Для меня осталось все как в самом начале. Безупречно. Даже лучше, потому что мы вместе развивались… в одном направлении. Не правда ли, это прекрасно, Клео?

М– м… Да, конечно. Улыбка. Теплота. Ослепление. Нежелание думать о плохом. Без малейшего облачка. Ха! Если я ему скажу… Это было бы сейчас как раз кстати. Но есть другая Клео, влюбленная, теряющаяся

под взглядом своего мужа, с которым она живет уже тринадцать лет, чья нога касается ее бедра в тот момент, когда он просит счет у ошеломленного официанта. «Вы не возьмете десерт?» Нет, старик, гормоны берут свое.

Позже, когда мы лежим в темноте, Марк опять спрашивает, люблю ли я его.

– М– м…

– Нет, скажи, любишь ли ты меня по– настоящему?

Отодвигается от меня, как будто с неохотой, и идет искать что– то в шкафу. В дверь просачивается луч света, и я вижу его бледные ягодицы, крепкие ноги и широкую бежевую пелерину, которой он укрывает мне плечи. От нежного прикосновения кашемира у меня бегут по спине мурашки. Как и от шепота Марка:

– Подарок. Ты давно о ней мечтала, верно, детка? Не кажется ли тебе, что пора завести детей?

Всю ночь беспокойно верчусь в кровати – так я разбужу Марка, в конце концов. Дети! Почему он решил заговорить о них именно сегодня? Случайно? С таким невинным видом. Раньше он соблюдал все меры предосторожности, чтобы этого не случилось.

Сначала не было денег. Потом – времени, к тому же работа… Ни должной обеспеченности, ни желания. Хотя я умоляла его позволить мне стать матерью, единственный только раз, но он остался непреклонен: «Ты представляешь, детка, что между нами будет ребенок, постоянно и навсегда? Хочешь разрушить наш единый союз? Я слишком люблю тебя, чтобы с кем– то делить…» Любовь? Или эгоизм? Трусость? Боязнь остаться в тени? Вдруг стало очень душно. Я задыхаюсь. Марк что– то бормочет сквозь зубы. Натягиваю одеяло ему на плечи и иду на кухню. Окно. Стакан. Воды? Нет, конечно, алкоголя. Он обжигает. Не доставляет мне удовольствия. Но стирает. Удаляет. Растворяет. Соблазн. Сомнение. Дети, сейчас? Нет, конечно, нет! Поздно, слишком поздно.

– Марк испытывает чувство вины, – говорит мне Майя, к которой я забежала во второй половине дня на аперитив. – Ему плохо, и он хочет, чтобы ты его поддержала. В то же время он заглаживает вину, преподнося тебе подарок. Покупает твое прощение и заодно успокаивает себя. Дар искупает поступок. А самое ужасное в этой истории – что ни единого слова не было сказано! Меня удивляет другое: что он хочет ребенка. Именно сейчас.

– Он впервые об этом заговорил.

– Знаю.

Смотрит на меня с нежностью. Понимает, что это тяжелая тема. Будто пытается оценить, насколько она может быть откровенна со мной. Мои глаза умоляют: «Не переборщи, Майя. Я не знаю, смогу ли выдержать!» И все же она продолжает рассуждать:

– Или им движет деструктивное желание…

Я заказываю еще стаканчик. Ничего не понимаю.

– …разрушить твою соблазнительность. Представляешь себя с двадцатью лишними килограммами? – Она– то представляет, догадываюсь по ее улыбке. Потом задумчиво перечисляет: – Задержка в твоей карьере, раз, нервы, два, обмороки, одышка, храп…

Жуткий перечень. И ритм. Невыносимо. Поднимаю руку, словно стараюсь отразить атаку нападающих на меня слов.

– Прекрати, Майя, ты – ведьма! К чему ты клонишь?