Сумерки зимы

Марк Дэвид

Макэвой поскреб лоб, изображая задумчивость.

– Хмм…

– У меня сын так делает, – рассмеялась Фарао. – Или еще трет скулу. Так мило.

Макэвой покраснел.

– Сколько ему?

– Десять. – Фарао опустила козырек. Отрешенно уставилась в пространство. – Весь подростковый кошмар еще впереди. – Она сняла с колена пушинку, осмотрела ее и сдула с ладони, вытянув влажные губы. – Учитывая все, что нам случается видеть на службе, деткам нашим приходится туго. Но чтобы попасть в переделку, потребуется еще выйти из дому Жду не дождусь.

– Наверняка

все будет не так уж плохо, – ответил Макэвой, не зная, что еще сказать. Он понятия не имел, помогает ли ей муж. Неожиданно для себя восхитился, как ловко Фарао удалось вплести личную жизнь в карьеру. – У моего сына еще несколько лет в запасе.

Фарао повернулась к нему:

– И еще один на подходе, так ведь?

Широкой улыбки сдержать не удалось.

– Осталось два месяца. Живот побольше прежнего, зато беременность не такая сложная. В тот первый раз было по-настоящему жутко… – Макэвой оборвал себя, почуяв ловушку. – Я не стану брать отпуск по уходу, мэм. Если расследование затянется, я в вашем распоряжении сколько будет нужно.

Фарао демонстративно закатила глаза.

– Гектор, – и тут же тихонько рассмеялась, – прости, правильно говорить «Эктор», верно? С выдохом посредине? Не думаю, что мне хватит слюней каждый день произносить это по-гэльски. «Гектор» устроит?

– Вполне.

– Так вот, Гектор, если ты не возьмешь отпуск по уходу, я сверну твою чертову шею. Ты вправе его получить – и получишь.

– Но?

– Без всяких «но», дурачок, – улыбнулась она. – Гектор, можно задать тебе один вопрос?

– Конечно, мэм.

Она дружески, успокаивающе стиснула его колено, заглянула в глаза:

– Что с тобою творится?

– Мэм?

– Макэвой, все любят добрых великанов, но существует тонкая грань между тем, чтобы не извлекать выгоду из своего роста, и тем, чтобы быть полным, черт тебя подери, тюфяком.

Макэвой растерянно моргнул:

– Тюфяком?

– Говори, – приказала она.

Он отвел глаза, понадеявшись, что лицо не выдаст.

– Что говорить?

– Все то, о чем молчал с тех пор, как мы сюда прибыли. А рассказать не терпелось.

Усилием воли он заставил себя встретить взгляд Фарао.

– Даже не знаю…

– Все ты знаешь, Гектор. Ты хочешь попросить меня прочесть твое досье. Поспрашивать. Выяснить, что ты натворил.

– Я…

– Гектор, сколько мы уже знакомы? Полгода? Может, чуточку дольше? Сколько разговоров по душам у нас было?

Он пожал плечами.

– Гектор, всякий раз, когда я даю тебе поручение, ты глядишь на меня с этаким странным выражением на лице. Сразу похож и на щенка, который надеется угодить, и на долбаного маньяка-убийцу. Так глядишь, будто выполнишь все, чего ни попрошу, и в придачу лучше, чем кто-то другой. Крайне привлекательное качество. Но за всем этим прячется изнанка, которая спрашивает: «Ты хоть знаешь, кто я? Разве ты не в курсе, что я сделал?»

– Простите, если оставляю такое впечатление, мэм, но…

– Я встретилась с Дутом Роупером, Гектор.

Макэвой явственно дернулся.

– Он злобный ублюдок,

который в грош не ставит женщин, и на каждого прихлебателя, который мечтал попасть в банду или клевать крошки с его стола, отыщется с десяток других, считающих его полным отморозком.

– Мне не позволено…

– Говорить об этом? Знаю, Гектор. Мы все знаем. Знаем, что Дуг сотворил нечто очень скверное и что ты вывел его на чистую воду. Мы знаем, что ты пошел с этим к начальству. Что тебе сулили золотые горы, а Роупера обещали подвесить за кадык, лишь бы ты помалкивал. И мы знаем, что они дрогнули: Дуг отплыл белым лебедем, а тебя назначили почетным козлом отпущения в команде уголовного отдела, которая таяла быстрее, чем снежок в микроволновке. Правильно излагаю?

Макэвой молчал.

– Не представляю, что там тебе наобещали, Гектор. И сильно сомневаюсь, чтобы ты получил обещанное. Это трудно, так ведь? Тебя должно здорово точить то, что все кругом знают, но ни за что не признаются. – Фарао растопырила пальцы и прижала их к сердцу. – Должно быть, так ты и дошел до этой жизни.

– Да, вы не представляете, – тихо сказал Макэвой, и когда он поднял взгляд, лицо Фарао оказалось совсем рядом. Он видел свое отражение в ее зрачках. И, сломленный этой картиной, невольно потянулся, чтобы…

Фарао резко отстранилась, снова откинула козырек, заглянула в зеркало, убрала ладонь с колена Макэвоя, смахнула с щеки несуществующую ресничку.

– Итак, – она лучезарно улыбнулась, – на сегодня достаточно, пожалуй. Я уже пару месяцев собираюсь с тобой поболтать, но найти время, сам понимаешь…

– Я ценю ваше внимание, мэм.

Фарао опустила стекло со своей стороны, и в машину ворвалась приятная прохлада. Закрыв глаза, Фарао наслаждалась – подставила лицо навстречу свежему, морозному воздуху.

Макэвой тоже открыл окно. Ощутил, как ветерок зашевелил взмокшие от пота волосы.

Какое-то время они молчали. Макэвой пытался придумать, куда деть руки. Вытащил из кармана телефон. Спохватился, что отключил его перед беседой с Вики Маунтфорд. Включил мобильник, и перезвон, сопровождающий появление приветствия на дисплее, прозвучал в тесноте салона раздражающе громко. Следом раздалось пиканье, извещая о сообщениях в голосовой почте. Он прижал аппарат к уху. Два сообщения. Одно – от Хелен Тремберг: предупреждает, что Триш Фарао спрашивала, куда он подевался, и, возможно, явится на беседу с Маунтфорд. Второе – от Барбары Стейн-Коллинсон, сестры погибшего рыбака.

Здравствуйте, сержант. Простите, что беспокою в воскресенье. Мне просто подумалось, вам следует знать: звонили телевизионщики, бывшие с Фредом в ту ночь, когда он умер. Все это кажется… даже не знаю. Что-то не клеится. Наверное, зря я себя накручиваю. Может, вы перезвоните, когда появится минутка? Большое вам спасибо.

Макэвой убрал телефон. Он перезвонит, непременно. Выслушает ее сомнения. Найдет верные слова. Заверит, что приложит все силы.