Сумерки зимы
Шрифт:
Макэвой молчал. Пятнадцатилетняя девочка и женщина старше ее примерно лет на двадцать?
– У нее были подруги и среди сверстниц, разумеется, – сказала Вики, словно прочтя его мысли. Она двигала свой бокал по столу медленными, ровными кругами. – Дафна была обыкновенной девочкой, если такие вообще есть. Любила поп-музыку. Смотрела «Молокососов» и «Старшего брата» [13] , как все они. Я никогда не бывала в ее комнате, но не сомневаюсь, что без плакатов Take That там не обошлось. Из числа остальных ее выделяли сочинения. Они, да еще вера, хотя
13
Популярные подростковые телесериалы.
Макэвой улыбнулся. Не отдавая себе отчета, сделал большой глоток и ощутил, как по пищеводу стекает приятное тепло.
– Лично я ставлю прочерк.
– Вы атеист?
– А вот это их не касается, – сказал он, понадеявшись, что тему этим и закроет.
– Пожалуй, вы правы. Дафна точно не кичилась религиозностью. Носила крестик, но была довольно собранной, школьная форма застегнута на все пуговки, так что ее не упрекнешь в том, что она выставляла веру напоказ. Мы и разговорились-то потому лишь, что меня заинтересовали кое-какие ответы, которые она давала в классе. Должно быть, уже с год тому назад. На три недели я подменила их учителя. Разбирались с «Макбетом».
Макэвой попытался припомнить отрывок, выученный для школьного выступления:
– «Нередко, чтобы нас завлечь в беду, орудья мрака говорят нам правду, заманивают всяким честным вздором, чтоб в глубочайшем деле обмануть» [14] . – И замолчал, смутившись.
– Недурно, – рассмеялась учительница, и Макэвоя потрясла масштабность перемены в ней. Простая улыбка наделила Вики полным правом в одиночестве сидеть в джаз-клубе, хотя еще секунду назад она казалась серой, никому не интересной мышкой.
14
Акт 1, сцена 3. Пер. М. Лозинского.
– Я вызубрил этот кусок, когда мне было тринадцать, – признался Макэвой. – Пришлось декламировать перед полным залом родителей и учителей. До сих пор вздрагиваю, стоит только вспомнить. За всю свою жизнь так не боялся.
– Правда? А меня вот сцена не пугала, – снова улыбнулась Вики, и официальная беседа окончательно свернула в русло дружеской болтовни. – Ребенком меня нельзя было вытащить оттуда. Застенчивость не в моем характере.
– Завидую, – совершенно искренне сказал Макэвой.
– Мне всегда казалось, полицейским чужда застенчивость.
– Просто застенчивость можно научиться скрывать, – пожал он плечами. – У меня получается, как думаете?
– Ну, меня вы одурачили. Но я вас не выдам.
– Итак, – Макэвой решил вернуть разговор к интересующей его теме, – «Макбет»?
– Ну, короче говоря, я стала задавать классу наводящие вопросы. Что-то о зле. Мне хотелось знать, каких персонажей пьесы можно назвать по-настоящему хорошими и по-настоящему плохими. Все прочие дети отнесли Банко и Макдуфа к положительным героям. Дафна им возражала. Практически всех разместила посредине. Сказала, что человеку не свойственны крайности. Хорошие люди совершают дурные поступки, злые люди способны на добро. Люди не могут быть чем-то одним постоянно.
– Однако в своих разговорах вы касались событий в Сьерра-Леоне? Как и когда возникла эта тема? О том, что с ней случилось?
– Я просто спросила ее однажды. – Вики повернулась, отыскивая взглядом официантку. Не раздумывая, Макэвой подвинул к ней свой бокал, и Вики тут же подняла его. – Говорю же, я много чем занималась в странах, погрязших в нищете и конфликтах. Мы с Дафной как-то прогуливались на перемене, и она просто взяла да рассказала. Что всю ее семью вырезали. Что только ей удалось выжить.
Не меньше минуты они сидели молча. Макэвой обдумывал услышанное. Это не первая жертва, с которой он столкнулся, но была в смерти Дафны Коттон какая-то особенная горечь. Вынесенный ей некогда приговор вдруг отменили, но когда девочка только-только начала оправляться от пережитого ужаса, о нем вспомнили, и жизнь ее оборвали – жестоко и беспощадно.
– Прочтите, – наконец сказала Вики, кивая на бумаги перед Макэвоем. – Она написала это месяца три тому назад. Мы говорили, что нужно черпать из собственного опыта, если хочешь научиться писать лучше. Что нужно вкладывать в творчество частичку себя. Не уверена, что Дафна до конца все поняла, но ее сочинение меня просто разорвало. Читайте.
Макэвой развернул листки. Посмотрел на строки, написанные Дафной Коттон.
Говорят, в трехлетнем возрасте мы еще не способны что-то запоминать, поэтому все то, что описано ниже, наверное, следует считать обобщением того, что мне рассказывали, и того, что прочитала я сама. Не могу сказать точнее.
Думая о своей семье, я не чувствую запаха крови. Не чувствую запаха мертвых тел и не помню, какова на ощупь их кожа. Я знаю, это случилось. Знаю, что меня выдернули из груды трупов, как младенца – из-под руин рухнувшего дома. Но я ничего этого не помню. И все же знаю: так было.
Мне исполнилось тогда три годика. Я родилась в большой семье. Самому старшему из моих братьев было четырнадцать. Старшая из сестер была на год его младше, а самому маленькому братику исполнилось, наверное, десять месяцев. У меня были еще два брата и сестра. Самого младшего звали Ишмаэль. Думаю, мы были счастливой семьей. Я храню три семейные фотографии, и на каждой мы улыбаемся. Эти карточки монахини подарили мне, когда я уезжала к новым родителям. Где они их взяли, мне не известно.
Мы жили во Фритауне, где мой отец работал портным. Я родилась в эпоху насилия и войн, но родители оберегали нас от опасностей. Они были богобоязненными христианами, как и их собственные родители, мои бабушки и дедушки. Мы жили все вместе в большой городской квартире, и я помню, кажется, что с остальными благодарила Бога за наше благополучие. Из книг и из интернета я знаю, что в то самое время, как мы жили счастливо, люди гибли тысячами, но родители не позволяли этому ужасу ворваться в нашу жизнь.