Сумеречный судья

Чекалов Денис Александрович

Мать зажало между покорежившихся сидений, и она с ожесточением билась, пытаясь вырвать из тисков застрявшую руку.

Люди стояли спиной к ним, не двигаясь и почти не дыша. Они слушали шум мотора.

— Тогда я сказала ему, чтобы он не трогал моего дракончика, — продолжала Френки. — И если он на самом деле хочет поохотиться, путь делает это на своего папу.

— Френки, — шокированно произнес я.

— Аррэ не слушал. Он стал смеяться

и целился в моего дракончика из ружья.

— И что ты сделала?

— Не знаю.

— Френки.

— Майкл, я действительно не знаю, как это получилось. Я просто отняла у него ружье. А потом оказалось, что у него выбито два передних зуба. Ума не приложу, как такое могло произойти.

Женщина дернулась еще сильнее, и рука вырвалась из щели. Розовая окровавленная полоска кожи сползала с кисти, словно перчатка, и осталась висеть на одном из сидений автобуса.

— Мама, — попросил ребенок. — Мама, помоги мне.

Люди стояли и слушали шум приближающейся машины. Смуглый человек в форме водителя издал глухой звук, и начал размеренно хлопать по ладони концом гаечного ключа.

Остальные последовали его примеру.

— Мама, мне больно.

Женщина остановилась под открытой дверцей, нагибая голову, чтобы не зацепиться за багажную полку. Потом подпрыгнула и ухватилась руками за края.

— Мама?

Люди стояли, четко и размеренно ударяя своим оружием. Из их ртов доносились тихие безучастные звуки. Женщина спрыгнула с борта автобуса и подошла к ним, на ходу поднимая с земли крупный камень.

— Мама!

Ровный гул голосов поднимался к небу.

— Не знаю, что стало бы дальше, будь Аррэ девочкой, — сказала Франсуаз. — Но моя сестра тоже была там, и она меня поддержала.

Френки пожала плечами.

— Не уверена, но мне кажется, взрослые решили, будто Аррэ попытался как-то меня обидеть, не знаю, может даже, изнасиловать. Боюсь, его потом еще и выпороли за это.

— Френки, — покачал я головой. — Какая ты у меня скверная девочка.

— Да, я такая, — согласилась она. — Мы с сестрой и дракончиком потом очень веселились.

Я затормозил машину и внимательно посмотрел на Франсуаз.

— Френки, — спросил я. — А что стало потом с этим драконом?

— Ну. — Она лукаво пожала плечами и жестом смущенной скромницы стала тыкать пальцем в мое колено. — Плюшевые игрушки нужны маленьким девочкам. Большим девочкам требуется кое-что иное.

Она быстро посмотрела на меня.

— Только ты обещал не смеяться. Я придумала, что когда я выросла, мой дракончик тоже вырос.

— Не понимаю.

— Дурачок, — ответила она.

—

Нет.

— Ты сам спросил.

— Я не хочу даже знать об этом. Френки, как звали твоего дракона?

20

— Только не это, — пробормотал я, распахивая дверцу и выходя из машины. — Только не это. Френки, мне придется придушить тебя прямо здесь.

— Больше не буду тебе ничего рассказывать.

— Френки, ты моя маленькая извращенка…

Я развернул на капоте карту.

— Неправда, — весело возразила Франсуаз, усаживаясь на нее и почти полностью закрывая.

— Ладно, ты большая извращенка, — согласился я. — Но здесь нет этой развилки.

— Не может быть.

Франсуаз выгнула шею и стала внимательно изучать карту — примерно в полутора сотнях миль от того места, где мы находились.

— Заблудиться под городом Эльфов, — пробормотал я. — Если мы свернем не туда, то поймем это только когда достигнем Асгарда. А что это за шум?

Демонесса приближалась, оничувствовали это. Слабая, беспомощная и не готовая к нападению.

Не способная защититься от них.

Франсуаз легко спрыгнула с капота и прислушалась.

— Это люди, — сказала она. — Поехали, Майкл.

— Может быть, дровосеки, — предположил я, открывая перед ней дверцу.

— Не будь смешным.

— Френки, расскажи мне еще про своего дракончика.

— Майкл.

Я резко выключил мотор. Неясный гул впереди усиливался, но теперь к нему примешивалось что-то другое.

— Детский плач, Френки, — пробормотал я. — Ребенок зовет на помощь.

Уолдо Каннинг стоял, внимательно глядя на размокшую дорогу, и слушал лес. Позади глухо скрипело вращающееся колесо перевернутого автобуса.

Теперь у него было много глаз, чтобы смотреть, и много рук, чтобы наносить удары. Эти люди с готовностью отдали ему тела, без колебания впустили в свое сознание.

Только один из них был его ребенком— водитель. Но тот сумел передать остальным чувство бесконечного блаженства, которое испытываешь, когда отдаешь кому-то себя.И они познали радость подчинения.

У них больше не было душ, не осталось сознания, воли. Все они — пассажиры рейсового автобуса — стали им, Уолдо Каннингом, и он мог смотреть на себя разными парами глаз.

У каждого осталось только одно — пульсирующий нерв, остро бьющийся комок в основании мозга. Место, где Уолдо Каннинг входил в них.