Судьбы и сердца
Шрифт:
Ведь не тот, что в руки дал букварь,
Год, когда дохнул морозом в грудь
Черно-белый памятный январь.
Скорбный зал… Крутой знакомый лоб…
Алые полотна кумача.
И плывущий над рядами гроб
Близкого ребятам Ильича…
Этот год не позабудешь, нет!
Горестный, торжественный и строгий.
Ну а тот, что вырос на пороге,
Когда было Варьке десять лет?
Может, этот год прошел как тень?
Взять — и зачеркнуть
Только выйдет так, что в майский день
Варька не вступала в пионеры…
И какой бы счет годам ни шел,
Нет такого, чтобы крался тихо!
Этот год — вступленье в комсомол.
А другой — на фабрике ткачиха.
Это юность. Но ведь были годы,
О которых тяжко вспоминать?!
Вот война… дымы до небосвода,
У порога плачущая мать…
Тяжкий след оставила война.
Только как ей сбросить годы эти?
Выйдет ведь тогда, что не она
В полковом служила лазарете,
Выйдет, не она под свист и гром,
Прикрывая раненых собою,
Бинтовала под любым огнем
И несла их, стонущих, из боя.
Кто ж, как не она, порой ночной
Через топь болота ледяного
Вынесла с раздробленной ногой
Старшину Максима Рыбакова.
Рыбаков в санбате стал грустить
И однажды молвил ей, вздыхая:
— Без ноги, как видишь, можно жить,
А вот без тебя как жить, не знаю…
И сейчас вот рядом за столом.
Он, прошедший вместе с ней войну,
Наполняет свой бокал вином
И глядит с улыбкой на жену.
Пусть не легкий за спиною путь
И у глаз прибавилось морщин,
Только разве можно зачеркнуть
Что там год-хотя бы день один!
Тридцать семь — не тридцать. Верно. Да.
Тридцать семь — не звонких двадцать пять.
Но, коль с толком прожиты года,
Право, их не стоит убавлять!
Веселились гости за столом,
Возглашали гости тосты разные.
И звенели рюмки хрусталем,
Вспыхивая искрами алмазными…
* * *
Крик влетел пронзительный, звенящий,
Заглушив застольный звон и гул,
Он как будто стужей леденящей
Прямо в душу каждому дохнул.
Сразу наступила тишина…
— Грабят, — кто-то произнес несмело, —
Только наше дело сторона.
Никому ведь жить не надоело…
Но хозяин, встав, ответил строго:
— Что мы, люди иль какие звери?
Лезь, мол, в норку, если где тревога… —
И пошел, скрипя протезом, к двери.
Но, уже его опередив,
Кинулась Варвара в коридор.
Вся — один стремительный
Вниз… скорей! По лестнице во двор…
В ночь метнулись две плечистых тени…
И Варвара тотчас увидала
Женщину, что, подогнув колени,
Как-то странно наземь оседала…
Сжав лицо обеими руками,
Женщина стонала глухо, редко,
А сквозь пальцы темными ручьями
Кровь лилась на белую жакетку.
И, когда сознание теряла,
Сотрясая Варю зябкой дрожью,
Все к груди зачем-то прижимала
Сумочку из светло-синей кожи.
Раны, кровь Варваре не в новинку.
Нет бинтов — и так бывало тоже.
С плеч долой пунцовую косынку!
— Милая… крепись… сейчас поможем…
Стали быстро собираться люди:
Слесарь, бабка, дворник, два солдата.
Рыбаков шагнул из автомата:
— Я звонил. Сейчас машина будет.
В это время появился тот,
Кто обязан первым появляться.
Строгий взгляд, фуражка, грудь вперед…
— Граждане, прошу не собираться!
Позабыв давно о платье новом,
Кровь на нем (да разве тут до бала!)
Варя, сев на камень перед домом,
Раненую за плечи держала.
Вот гудок, носилки, санитары…
— Где она? Прошу посторониться! —
Раненая вскинула ресницы
И на миг поймала взгляд Варвары.
Словно что-то вымолвить хотела,
Но опять поникла в забытьи.
Врач спросила Варю: — Вы свои?
Вы подруги? Как здесь было дело?
Впрочем, можно говорить в пути.
Вы могли бы ехать? Дайте свету!
Да, все ясно… тише… не трясти…
На носилки… так… теперь в карету!
Варя быстро обернулась к мужу:
— Знаешь, нужно что-то предпринять! —
Я поеду. Вдруг ей станет хуже,
Может, дома дети или мать…
Улыбнулась: — Не сердись, мужчина,
Ты ступай к гостям, а я потом, —
Резко просигналила машина
И, взревев, исчезла за углом.
3
Врач вошла с чеканностью бойца
И сказала, руки вытирая:
— Под лопаткой рана ножевая,
И вторая — поперек лица.
Но сейчас ей легче, и она
После операции уснула. —
Варю угнетала тишина,
Варя быстро поднялась со стула:
— Надо как-то близких отыскать —
Брови, дрогнув, сдвинулись слегка. —
И какая поднялась рука
Так девчонку располосовать!
Доктор чуть качнула головой:
— Странно, вы чужая ей… а впрочем,
Вы правы, и скверно то, что прочим