Судьба по-русски
Шрифт:
Михаил Васильевич вызывал во мне наибольшую тревогу: он-то знал, как мы с немцами перетягивали туда-сюда канат. Два часа прошли при полной тишине. Если не считать нервных щелканий зажигалок — мы с министром смолили одну за другой сигареты…
До чего же противоестественно показывать кино (по своей природе созданное для массового восприятия), как в камере-одиночке! Режиссер рассчитывает на участие, сопереживание, сочувствие, даже на протест зала, а тут — как в склепе…
Но вот зажегся свет. Ждем, что скажет Он.
А Он маленькими глотками, не
— Картину как можно быстрее надо выносить на экран, — сказал наконец секретарь ЦК, потом добавил: — Покажите фильм на дачах (это значило — членам Политбюро)… Михаилу Сергеевичу (Горбачеву) отвезете в Крым…
Прощаясь с нами. Зимянин признался, что «в верхах» было опасение: не будут ли карикатурными главы государств, особенно Черчилль и Трумэн, не будет ли идеализирован Сталин. Но к счастью, как он сказал, «все обошлось. Спасибо артистам».
Все дальнейшее проходило без меня: я сломался. Бронхит, диабет, позвоночные дела — всё навалилось враз. При обследовании нашли в придачу еще и злокачественный полип в кишечнике. Полостная операция…
Дальше — как в тумане…
Звонил Александр Борисович Чаковский, сообщил, что новый генсек высоко оценил картину и велел показать городскому партийному активу. Всесоюзная премьера… Состоялись премьеры в Берлине и Хельсинки… Демонстрация на сессиях ЮНЕСКО в Париже…
Пресса откликнулась на «Победу» бурно. Центральные и периферийные газеты были почти единодушны: «Яркое, талантливое произведение. Оно никого не оставит равнодушным. Не должно оставить. Слишком важная, жизненно важная тема поднимается в нем. Поднимается страстно, правдиво, жизнеутверждающе и оптимистично…»
Я бы не приводил эту цитату, если бы не испытывал сегодня (спустя 15 лет) боль за происходящее в мире… Опять войны…
Свобода ли?
Летом 1984 года мы с оператором Леонидом Калашниковым и художником Семеном Валюшком долго носились по берегам Финского залива, в окрестностях Хельсинки, чтобы найти то место, где на рассвете посадим наших героев фильма «Победа» на финальную сцену. Нашли. Облюбовали.
Замысел эпизода был очень прост: главные персонажи, которых играли Александр Михайлов и Андрей Миронов, после весьма изнурительной журналистской работы на историческом Хельсинкском совещании в 1975 году выходят на берег встретить восход солнца, а заодно расслабиться, помолчать, подумать…
Нам очень хотелось снять эпизод так, чтобы в кадре и просматривалась столица Финляндии, с ее Дворцом «Финляндия», и был поднимающийся диск солнца — как символ надежды… Задумывалось, что в этой красоте зазвучит песня Роберта Рождественского и Евгения Птичкина «Земля такая маленькая» — призыв к ослаблению безумного напряжения в осточертевшей народам «холодной войне». Песня, обращенная к людям всех стран и континентов, взывающая к человеческому благоразумию.
На другой день еще затемно киногруппа двинулась к месту съемки. Настроение у всех, несмотря на раннюю побудку, было приподнятым.
Андрюша Миронов задорно сыпал шутками, прибаутками…
Проворно расставили по местам камеры (их было две — не прикажешь же солнцу: «замри!»), осветительные приборы, звукоаппаратуру… Стоим, ждем выползания на небосвод Ярила.
Во мне уже закипало нетерпение: как только из-за горизонта появится долгожданный кусочек огромного огненного шара — снять дубль про запас.
— Умоляю, давай снимем и в этом режиме, — просил я оператора.
А он, дьявол, демонстрируя перед всеми нами свое самообладание, отвечал:
— Нет уж!.. Зачем нам огрызок? Дождемся, как вы сами изволили решить, светила во всем объеме!..
— Ну, прошу тебя, сними как вариант! — скулил я.
— На варианты, извините, пленки нет. У нас очень, — давил он особо на «очень», — большой перерасход… ее… любезной пленочки-то…
И пока Калашников через затемненное стекло вглядывался в солнце, перед камерой, как суслик из норы, вдруг появился длинный, тощий мужчина и — ноль внимания на нас — расстелил на огромном валуне (главной ценности в нашем кадре) махровое полотенце, начал раздеваться…
Поначалу мы обалдело смотрели на это диво, как на шутку, на чей-то розыгрыш. А он, «пришелец», не торопясь, почти вальяжно, улегся всем своим костлявым телом прямо перед объективом, поперек кадра…
Наблюдая столь эксцентричную, похожую на цирковое антре сцену, съемочная группа надрывалась от хохота и, забавляясь, выкрикивала:
— Эй, эй, дядя! Здесь не солярий!..
— Слушай, пляжник, ваше лежбище чуть правее, в Средиземном море!..
Тощий — ни гу-гу… Никакой реакции на наше веселье…
Потом не смешно стало и нам.
— Дедушка, дедушка, пожалуйста, уйдите — это наше рабочее место, — всерьез внушала незваному гостю актриса Наташа Вавилова.
«Гость» хоть бы бровью шевельнул — лежит бревно бревном… Словно глухонемой…
Бросились к нему те из нас, кто был с языками, кто на какой горазд: Андрюша Миронов английский предложил, второй режиссер Феликс Клейман — немецкий. А «тощий» молчит.
Солнце, как назло, к тому времени почти наполовину поднялось над землей. Еще минута-две, максимум три, и режим уйдет — съемка не состоится. Денег нет, времени нет, у актеров спектакли в Москве…
Это — катастрофа!..
Не выдержали нервы даже у самого спокойного человека в группе, оператора Калашникова:
— Да сбросьте к едрене-фене эти кости в воду, и баста!
«Кости» не шелохнулись…
Наступил предел и моему терпению.
— Яко!!! — с надрывом закричал я, обращаясь к представителю фирмы, которая оказывала нам услуги. — Поговори, наконец, ты с с ним на вашем языке!
— Я кавариль… — трясется Яко.
— И что?!
— Он каварить… он свободный краштанин, шивёт свободной стране… Где шелает, там лешит. — Бедный финн от растерянности с трудом выговаривал русские слова.