Судьба по-русски
Шрифт:
В 1941 году в Минске служил молодой русский подполковник, преуспевающий в службе. 22 июня грянула война. Он второпях простился с женой, красавицей еврейкой, с сыновьями пяти и семи лет и ушел… В бой…
Через несколько дней Минск был уже оккупирован гитлеровцами. Город сразу стал адом: немцы, упоенные легкой победой, хмельно, с азартом начали охоту за людьми — за коммунистами, евреями, цыганами…
Наша героиня (как и всем персонажам, дам ей вымышленное имя — назову ее Раей) не успела эвакуироваться и в отчаянии пряталась с сыновьями среди городских
Пряталась Рая с детьми многие дни и ночи. И странно — несмотря на осторожность, она почему-то не раз встречала одного и того же немецкого офицера. Встречала в самых неожиданных местах. Однажды в толпе на барахолке, где люди пытались продавать или обменивать сохранившиеся у них вещи. Рая снова наткнулась на того же немца. И взглянула в его глаза. Ей показалось, что взгляд офицера говорил — ты же еврейка…
Очередная встреча с ним произошла вечером, когда Рая с мальчиками рискнула в сумерках пойти к пруду на окраине, на территории разрушенного завода. Надо было набрать воды в найденную ими где-то кастрюлю и в солдатскую флягу. Только успели они опустить посудины в пруд, как неожиданно всех троих осветили автомобильные фары.
Младший из сыновей, вздрогнув, уронил флягу в воду — она забулькала и опустилась на дно. Рая в оцепенении прижала к себе детей. Из «опеля» вышел мужчина. Судя по выскочившей из машины охране, чина он был высокого. Медленно, словно отсчитывая шаги, дозволенные для сближения, офицер шел, пристально глядя в глаза окаменевшей от страха женщине.
В слепящем свете лица Раи и мальчиков казались смертельно бледными. Офицер долго не отрывал взгляда от больших черных глаз Раи, потом, словно для сравнения, перевел взор на ее сыновей. А в их светло-серых глазах читались одновременно и страх, и презрение.
— Как тебя зовут? — спросил немец у младшего по-русски, с едва уловимым акцентом.
— Гриша. — ответил мальчик дрожащим голосом.
— А тебя?
Старший с нескрываемой ненавистью дерзко ответил:
— Александр.
Офицер усмехнулся: то ли выразил тем поощрение мальчишеской смелости, то ли прощал его наивную демонстрацию презрения оккупанту.
— Вы нарушили комендантский час, фрау, — все так же не отрываясь от влажных черных глаз Раи, сказал офицер, не повышая голоса. — Я советую вам покинуть этот город… Совсем!.. — В Последнем слове Рае послышался не столько приказ, сколько просьба…
Машина косым бликом фар высветила какую-то искореженную арматуру и скрылась в темноте.
Дети молча присели на влажную, уже пожухлую к осени траву, прижались к матери.
А Раю мучил вопрос: почему офицер спокойным, беззлобным голосом сказал: «Покинуть город… Совсем…»? И почему этот щеголеватый немец вот уже в который раз невесть откуда неожиданно возникает,
Рая и мальчики продолжали молчать, прислушиваясь то к отдаленной, то совсем близкой автоматной стрельбе, к доносившимся откуда-то издали немецким командам да лаю собак…
Гришино тельце дернулось в ознобе, прижалось еще теснее к матери. Рая сняла с себя вязаную кофточку, укутала сына.
— Мам, идем куда-нибудь, — заныл младший.
Куда? Если бы она знала… В военном городке, где они жили до войны, теперь немцы устроили свои казармы, а если кто и остался там из своих, из соседей, — так ведь они знали, кто она, знали ее девичью фамилию… Куда же податься? С детьми?..
В это время за ближайшим лесом зафыркал маневровый паровозик «кукушка». Было слышно, что он остановился.
— Побежим туда. Хоть согреемся! — вскочил Саша и попытался поднять мать с места.
Рая подчинилась решительности мальчика и, схватив обоих детей за руки, бегом кинулась к «кукушке». Уже совсем задохнувшись, приблизились они к насыпи. Оттуда доносились голоса русских женщин и ленивый окрик на немецком языке.
Все трое почти без сил упали в кусты в кювете. Отсюда им было видно, как поодаль от «кукушки» женщины железными ломами сваливали с платформы на землю просмоленные шпалы. Немец-часовой, выстукивая пальцами по стволу автомата какую-то мелодию, прохаживался от одного конца платформы до другого.
Машинист паровозика, руками закинув, видимо, больную ногу на первую ступеньку, начал подниматься с насыпи в кабину.
Саша почувствовал, что это их последний шанс для спасения. Бросил: «Гриня… Охраняй маму!» И на четвереньках по высокой траве, сквозь колючий кустарник рванул к «кукушке». Вскочил по лесенке в паровоз. Машинист только перекрестился, так как от испуга ничего не мог выговорить.
— Дяденька… спасите нас! — постукивая от холода зубами, выговорил мальчик.
— Кого «нас»? — шепотом спросил машинист.
— Там. — Саша показал в сторону леска, — мама и Гриня, братик… Мама уже три дня ничего не ела… — Он ладонями зажал рот, боясь громко заплакать. — Помогите нам, дядя машинист!..
— Дядя Савелий я, — буркнул мужчина, а сам, щурясь, высматривал в Темноте того немчуру, что караулил грузчиц. Когда тот отвлекся, машинист скомандовал — Мигом — вниз! И скажи своим, чтобы бежали вон до того сломанного светофора. Там я вас подберу!..
Саша кубарем скатился вниз, добрался до кустов, где его ждали мать и брат. Едва переводя дыхание, он быстро проговорил:
— За мной, бегом… Нас дядя Савелий спасет!
— Он наш? — вытаращил глазенки Гриша.
— Наш! Наш!..
…Искореженный взрывом светофор — единственный признак бывшего полустанка: все вокруг было разрушено, разбито. Тихо, пустынно…
С уже поджидавшей их «кукушки» Савелий коротко свистнул и махнул рукой: мол, поднимайтесь сюда!
Рая, не чуя себя, торопливо подтолкнула детей в паровозную будку. Савелий рывком втащил наверх и ее, потом спешно надавил на рычаг передачи, и «кукушка», шумно выпустив пар, покатила вперед.