Судьба по-русски

Матвеев Евгений Семенович

Почувствовав, что его пассажиры немного оттаяли в тепле, Савелий сочувственно сказал:

— Про беду ничего говорить не надо… Вижу и так… У всех она одна…

— А у меня три… — Рая уткнулась в тельца сыновей и сдавленно всхлипнула. Это были ее первые слезы за более чем трехмесячные скитания.

Савелий смахнул с обросшего лица угольную пыль, участливо спросил:

— Если ночами с детишками шастаешь по лесам, значит, и своих людей боишься?..

Хотела Рая признаться машинисту, да и призналась бы, если бы не дети — им-то

зачем было знать о тайной причине их вынужденных скитаний. Промолчала. Взглянула в добрые, сочувствующие глаза Савелия под густыми бровями, кивнула на его ногу:

— А вы не раненый? А то, может, перевязать надо. Я же медсестрой была. У меня с собой тут и полотенечко есть…

Савелий кидал дрова в топку. Раздумывал: рассказать ли ей правду про себя? О том, как он, раненый офицер, остался на поле боя, потом дополз до какой-то хаты, хорошие люди переодели его в штатское и пристроили на «кукушку»… Не дай Бог, если немцы прознают, тогда — хана. И сказал:

— Нет, не рана это. Так, ерунда — шпалой придавило.

Потом резко погасил скорость паровоза, велел всем быстро спуститься на землю. Спустился и сам. По обе стороны от узкоколейки тянулись лесные заросли. Сеял мелкий холодный дождь. Савелий снял с себя замасленную телогрейку — набросил ее на мальчишек. В руки Рае сунул мятое ведерко. Сказал:

— Здесь немного морковки и бутылка молочка… Пацанам на завтрак… А мне, извините, надо успеть сделать еще ездку за шпалами…

— А нам куда? — в отчаянии воскликнула Рая. — Погибну я с ними… Пожалуйста, не бросайте нас…

— Вот тогда-то, милушка, уж точно мы все тут погибнем. — Присев на корточки, Савелий велел присесть рядом и Рае. — Смотри позорче вперед — видишь, поперек лежит береза…

— Не вижу, темно…

— Мам, я вижу! Вон белеется, толстая-толстая… — оживился Саша.

— Молодец, сынок, глазастый. За ней начинается глубокий овраг, заросший орешником. Пройдете шагов триста и справа наткнетесь на перевернутый немецкий мотоцикл с коляской…

— Настоящий? — спросил Гришутка так, словно ему предлагали игру в войну.

— Настоящий, — улыбнулся машинист ребенку, — только обгоревший. Отодвинете эту железяку, разгребете под ней слой хвороста и… ныряйте в землянку… До рассвета подремлете, а потом обквартируетесь. Там есть и соль, и спички…

Савелий засуетился — замешкался он тут. Уже стоя на первой ступеньке «кукушки», кивнул Рае — мол, подойди. Она в момент очутилась рядом. Ей хотелось сказать про то, как она ему благодарна, про то, кто она и почему боится даже своих, — но Рая промолчала. С мольбой ждала от него еще хоть словечка.

— Если буду жив, наведаюсь к вам… Да, еще вот что — в версте от землянки, за дубовой рощей, есть картофельное поле. Оно не убрано… Ночью не вздумайте огонь разводить… — Он скакнул еще на одну ступеньку, оглянулся. Рая все стояла не шелохнувшись. Савелий добавил на прощание: — Говорят, где-то поблизости партизанский отряд формируется,

может, еще и свидимся. — Он улыбнулся и скрылся в «кукушкином» «гнезде»…

То ли от крика ночной птицы, то ли от стона кого-то из сыновей, Рая открыла глаза и пугливо огляделась. Под ее руками, как под крыльями наседки, лежали, зарывшись в сено, ее мальчики. Боясь разбудить их, она осторожно поднялась на колени и огляделась. В землянке по всем приметам до этого кто-то обитал. Не Савелий ли? — подумала Рая. Вот и спички, и соль в консервной баночке, и кусочек засохшего солдатского мыла… Потянулась к лазу, ведущему из этой норы… Выглянула. Лес угрюмо молчал. На темных еловых лапах лежал иней.

Где они сейчас и далеко ли фронт? Что Смоленск давно занят, она слыхала, а вот что немцы уже под Москвой, верить не хотелось. Такого не может случиться. Сколько раз на праздничных командирских пирушках слышала она от мужа и его друзей о мощи Красной Армии. А какие песни тогда пели! «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин…» или «Если завтра война, если завтра в поход…» А ее Геннадий попусту болтать языком не будет. Ее муж подполковником стал в 34 года, полком командовал, а такое зазря не давали. Нет, нет! Войне долго не быть! Рая как могла отгоняла от себя мрачные мысли. Только бы им пережить эту недолгую маяту…

Она, как волчица, напрягла слух, — услышала: где-то недалеко журчит вода. Тихонько выползла из землянки, набросив на детей валявшуюся здесь немецкую шинель, крадучись пошла на шум воды. В овраге тонкой змейкой под желтыми опавшими листьями бежал ручеек с родниковой водой.

Рая окунула лицо в ручей до самого его дна и жадно стала пить сводившую скулы воду. Ужаснулась своим рукам, черным от паровозной копоти. Умылась. Ободрило и бледное солнце, показавшееся сквозь туманную пелену.

А там… На седьмой или восьмой день их подземного прозябания они отправились выкапывать картошку на поле, слегка уже прихваченном первым утренним заморозком.

Гришутка кряхтя стал тянуть жухлую ботву. Она оборвалась. Клубни даже не показались… Огорченный, мальчик со злостью отбросил от себя пучок никчемной травы и слезливо выкрикнул:

— И «кукушка» не свистит!..

Саша согревал свои озябшие пальцы паром изо рта, косился на угрюмо молчавшую мать.

— Ладно тебе канючить, — прикрикнул он на младшего. — Может, его на другую работу послали. Правда, мама?

— Правда, правда… — Рая хотела еще что-то сказать, но вдруг, вскочив с колен, прошептала: — Тихо, дети, тихо. Слушайте!

Все трое замерли, глядя на дубовую рощу. Оттуда доносился собачий лай и обрывки немецких команд. Не сговариваясь, мать и дети проворно принялись выковыривать клубни. Рыли землю пальцами… Рая думала об одном: «Это — конец!»

Немцы приблизились. Едва удерживая рвущихся к «огродникам» собак, спросили через переводчика-полицая:

— Кто такие?