Судьба по-русски
Шрифт:
Позвали на посадку в самолет…
Жизнь на «Мосфильме» стремительно менялась. Творческий объединения со своими дирекциями, художественными руководителями, партбюро, профбюро, художественными советами, редактурой враз превратились в самостоятельные студии. «Жанр» возглавил Владимир Меньшов, «Союз» — Владимир Наумов, «Время»— Сергей Бондарчук, «Ритм»— Георгий Данелия, «Слово» — Валентин Черных…
Одним словом, суверенитета каждая студия получила столько, сколько могла проглотить. Свобода творчества, формирование репертуара, организация производства —
А я думал об одном — что же этакое вынашивает для меня Черных, если только это была не злая шутка? На всякий случай, чтобы не довести себя до инфаркта, давил свою фантазию, гасил в себе все, что уже рвалось на экран…
Рыночная экономика кинула режиссеров в погоню за сценариями для «смотрибельных» картин. С горечью отмечал — пошли косяком фильмы-развлекаловки. Их создателей заботили не проблемы, которые свалились на народ, не глубина человеческих характеров, не национальный, не нравственный дух произведения, а только сюжет, густо замешенный на откровенной «чернухе», а часто и на «порнухе». И так уж им, угодникам, хотелось, чтобы там, на Западе, их заметили: мол, и мы умеем, мол, и мы по-американски… Словно и не было у нас своего великого кинематографа…
Вынужденный среди этого разгула «свободы» замолчать, не желая идти на поводу так называемого рынка, я снова вернулся к жизни после разговора с Валентином Черных. Я был заинтригован — у него, оказывается, есть не просто идея, а идея для меня! Я сгорал от нетерпения узнать, о чем же он пишет. Ночами не спал, ворочался, ждал звонка от Валентина. Даже ночного. Такое ведь в нашей жизни бывает. Например, Евгений Птичкин не раз звонил мне ночью, бывало и в четыре часа, чтобы сообщить о том, что он написал для нашего оче-редкого фильма: «Старик, послушай! Я сейчас тебе сыграю… Ну, как тебе?!»
Черных не звонил. Но чтобы мне самому набрать его номер — немыслимо! Звонить самому Черныху? И думать об этом я не мог…
Я знал свойство этого замечательного сценариста — Черных ходит медленно, образно говоря, головой вперед, а чувство носит, словно рюкзак, сзади. И ленцой отличается. И поспать горазд, в чем неоднократно был замечен… Например, под Ленинградом, в Доме творчества, когда мы еще работали над «Любовью земной».
— Мне надо подумать одному, — как-то сказал он мне.
Какие тут могут быть возражения — конечно, думать лучше наедине с собой.
— Когда увидимся?
— Часика через два.
Я сидел за стенкой, раскадровывал уже готовые сцены и все прислушивался — не стучит ли его машинка. Не стучала… Заглянул в окно — в машинке чистый лист бумаги, а драматург… спит.
Беспокойно вспоминалось сказанное им в «Шенноне»: «Об этом поговорим не походя». Заглянуть бы сейчас в его московское окно. Может, он не походя… спит? И еще я знал — от него самого слышал, — что пишет он в день не более двух страниц. Но ведь прошел уже почти месяц, сценарий вполне мог бы сложиться… А он молчит!..
Терпение лопнуло. Самолюбие — побоку! Решил поговорить с
— Виктор Владимирович! Вам известно о сценарии, который якобы для меня пишет Валентин Константинович? И как вы относитесь к этой затее?
— Известно. А я и мои коллеги горячо поддерживаем замысел Черныха, чтобы фильм был в вашей постановке.
— Почему же ни от него, ни от вас ни гу-гу?
— Потому что так живем — денег-то нет. А рисковать, задумывая фильм без денег, в наше время способны только сумасшедшие. Вот дождемся сценария, посмотрим, как примете его вы… Вот тогда, может, и произнесем «гу-гу»…
А я все носил в себе мечту: вывести на экран героя — человека, изломанного вихрем событий. Человека, наделенного властью, волей, талантом служить людям и враз потерявшего себя в ходе «перестройки». Пережив унижения, оскорбления, он не сломался. Напротив, вступив в борьбу с самим собой, он хоть и болезненно, но осознанно принял новый путь — демократию. Но этот честный, совестливый человек в новой для него жизни вызвал ненависть малодостойных людей, цепко схвативших в хаосе «перестройки» власть, пережил их клевету, наветы…
Герой начинает жизнь с нуля. Видя, чувствуя растерянность народа, потерявшего веру в лидеров образовавшихся бесчисленных партий и движений, не опустил, что называется, руки…
Я чувствовал, что ограбленный, обнищавший народ просил, требовал хотя бы нравственной, духовной поддержки. Не мог я думать о фильме, который своим строем, интонацией, словно гнетом, придавит его душу. Хотелось неназойливо, но постоянно напоминать ему, зрителю: «Ты умный, ты сильный, ты красивый». И пусть с горькой правдой жизни смешаются капли мечты и даже сказки. Пусть! Мне хотелось населить фильм людьми чистыми, целомудренными, способными и умеющими любить… Мне хотелось приподнять то, что сразу не видно, что не бросается в глаза, а оно прекрасно…
Пусть критика назовет меня лакировщиком — от этого будет больно только мне. Зато я, хочу надеяться, облегчу страдания, дам надежду многим…
И все же, что напишет Валя? Он ведь чует жизнь умом, я — сердцем. Но и при такой нашей несхожести мы в «Любви земной» были одно целое… А как будет теперь?..
Наконец мы с Черныхом встретились. Знаю, что дает мне первый вариант еще тепленького сценария. Конечно, Л.А.Кожинова, его жена, доцент, киновед, уже прочитала его — отрецензировала… Знаком с экземпляром и Глухов… Но ведь фильм ставить не им…
Черных был подозрительно спокоен. Он всегда спокоен, но на этот раз настолько, что меня это насторожило… Мог бы хоть намеком выдать себя: какова может быть судьба его детища? Так нет же, размеренно, словно раздражая меня нарочно, испытывая мое терпение, он тихо вставлял сигарету в мундштук. Закурил. Но я был уже настороже. Успел заметить название: «Голый человек на голой земле». Внутри что-то екнуло: «Не про Адама ли и Еву?»
Молча жду, когда Черных со смаком выпустит первую затяжку дыма.