Судьба и ее перипетии

Фокси Милли

– Можно вас кое о чем спросить? – поинтересовался Миллер.

Стивен кивнул. Бернард помолчал, собираясь с мыслями, думая, как бы деликатно преподнести свой вопрос, и слегка откашлявшись, спросил:

– Как вы оказались в полиции? – Бернард приподнял бровь и вздохнув, продолжил. – Вы совсем не похожи на полисмена. Простите, если это мнение вас обижает, но мне стало очень интересно.

– Мой отец – комиссар полиции, и он с детства брал меня с собой на службу, – на лице Стивена промелькнула ностальгическая улыбка, и он продолжил после недолгой паузы. – Мне очень понравилось, и я, когда

вырос, попросил отца взять меня на службу.

Бернард едва заметно пожал плечами. Признаться, он был крайне удивлен, услышав, что Стивену понравилась служба, но он ничего не сказал.

– Почему вы спросили меня об этом, Бернард? – поинтересовался вдруг он после повисшего в салоне автомобиля молчания.

– Хм…– Бернард замешкался, чтобы подобрать слова. – Мне показалось, что вам бы больше подошла профессия музыканта, художника или писателя.

Прежде чем Стивен мог что-то ответить, он поспешно вставил:

– Поймите меня правильно, я не хочу сказать ничего плохого о службе в полиции или обидеть вас лично, я лишь хочу сказать, что вы показались мне очень добрым и интеллигентным молодым человеком, которому бы не оружие в руке держать, а перо или скрипку. Могу я задать вам ещё один вопрос?

– Конечно, сколько угодно, – Стивен вдруг открыто и широко улыбнулся, и этим очень смутно напомнил дядю Чарли, отчего Бернард замолк на мгновение. Последний раз, когда Бернард видел дядю, тот был примерно того же возраста, что и Стивен. Он взял себя в руки и спросил о том, что его интересовало с тех пор, как они заговорили.

– Почему вы помогли мне, а не арестовали за нарушение порядка?

– Во-первых, вы не нарушали порядок, – ответил Стивен уворачиваясь от автомобиля впереди них, который вдруг резко притормозил. – А во-вторых, я очень человеколюбивый. Меня с детства мать научила думать о других людях, а не только о себе, и со временем у меня появилось острое чувство сострадания. Хотите, я объясню вам принцип сострадания, так же, как объясняла мне моя мать?

– Да, мне было бы очень интересно узнать это, но, послушайте, Стивен, разве я не нарушал порядок тем, что заснул в общественном месте? – с удивлением поинтересовался Миллер.

– Но вы же не имели цели навредить кому-то, заснув, как вы выразились, в общественном месте?

– Нет, конечно.

– Тогда думайте дальше сами, – он снова тепло улыбнулся. – Я не сторонник того, чтобы придумывать несуществующие нарушения с целью наживы. А теперь я вам расскажу, как я пришёл к состраданию. Вот смотрите, у вас есть мать, отец или дети?

– Детей пока нет, но это никогда не поздно исправить, – задорно улыбнулся Бернард. – А мать с отцом есть, долгих им лет.

– Не поздно, согласен, – кивнул в ответ Стивен. – Так вот, вы же определенно любите своих родителей?

– Конечно, люблю, больше всего на свете!

– Не сомневаюсь, так скажите же мне, в таком случае разве бросили бы вы на произвол судьбы свою мать или своего отца, если они оказались бы в беде?

– Нет, конечно. – Бернард почувствовал острый приступ тоски, вспоминая, как далеко сейчас его родители, но тут же приказал себе не поддаваться тоске и грусти.

– Так вот, Бернард, люди вокруг нас тоже чьи-то матери, дети, отцы. И если бы ваша мать или

отец попали в трудную ситуацию, хотели бы вы, чтобы им помогли чужие люди, если вас не окажется рядом?

– Естественно! – с жаром откликнулся Бернард, словно само сомнение в этом являлось для него оскорблением. – Я был бы крайне признателен человеку, который помог бы им, когда меня нет рядом.

– Значит, и вы бы помогли чужой матери или отцу, не так ли? – Он увидел, как Бернард задумался, по всей видимости представив ситуацию, и, когда дождался его утвердительного кивка, он продолжил. – Вот это, так сказать, начало пути к человеколюбию – представлять себя или своих близких на месте людей вокруг, даже если они совсем не похожи на нас. – Стивен посмотрел на Бернарда с непонятным выражением лица и добавил: – Вот в вас я увидел своего старшего брата в беде.

– Спасибо, Стивен! – Бернард почувствовал, как что-то меняется в его голове, и эта перемена была приятна ему. – Мне очень понравилась эта точка зрения, и я обещаю, что тоже попробую смотреть на жизнь в таком ключе.

– Попробуйте! – Стивен снова взглянул на Бернарда и поднял большой палец вверх в знак одобрения. За окном снова крупными хлопьями пошел снег. Они помолчали несколько секунд, прежде чем очередной вопрос Бернарда нарушил тишину.

– А почему вы на ночном дежурстве один? Это не безопасно. Где же ваш напарник?

– Так много «почему», – хохотнул Стивен.

– Простите, – сказал Бернард, немного смущенный, и подумал, что, кажется, слишком дал волю своим эмоциям, забыв, что его собеседник всё же полисмен и должен сохранять порядок. Он поднял руки в знак капитуляции, а затем соединил их на коленях, добавив:

– Я просто увидел в вас своего младшего брата, которого у меня никогда не было, и я искренне обеспокоен… Он запнулся и опустил свои длинные ресницы на сцепленные руки, внезапно став похожим на застенчивого мальчика.

– Да не переживайте вы так! – воскликнул Стивен, тоже смущенный реакцией старшего мужчины. – Я же не со зла так сказал. Задавайте хоть сотню вопросов, с удовольствием отвечу! И, отвечая на ваш предыдущий вопрос, могу сказать, что в нашем поселении не так уж и много полисменов, а мой постоянный напарник заболел, потому что ходил в таком же тонком пальто, как у вас.

– Мне очень жаль, – искренне ответил Бернард, – но за меня не беспокойтесь! Когда доберусь до места, наконец переоденусь.

Мужчины дружно рассмеялись и вскоре замолчали. Вдруг выражение лица полисмена изменилось: его взгляд стал строгим и сосредоточенным, губы сжались в твердую линию, и он сразу стал как будто бы на несколько лет старше. Бернарду стало не по себе от такой резкой перемены, и он посмотрел туда, куда был направлен взгляд молодого человека, в то самое мгновение, когда тот резко затормозил. Их слегка тряхнуло.

Бернард увидел, как неподалеку от старого каменного дома дерутся двое мужчин: один из них, взлохмаченный и в куртке, на размер больше его самого, толкает второго, такого же экстравагантного типа, в грудь, но тот второй не собирается уступать первому; спустя секунду его кулак врезается в челюсть этого первого, и тот, покачнувшись и прижимая руку к своей челюсти, схватил обидчика за ворот куртки.