Суд идет

Лазутин Иван Георгиевич

— Садитесь. — Шадрин показал на табуретку, стоявшую перед столиком.

Ануров сел. Сел неторопливо, с достоинством. К его гладко выбритому, красивому лицу никак не шел грубый мятый костюм.

Изучая друг друга взглядами, следователь и подследственный некоторое время молчали. Наконец Шадрин заговорил:

— Гражданин Ануров, расскажите подробно, как начинала свою жизнь ваша знаменитая компания, как взаимодействовали многие годы, как делили добычу?

Ануров кротко улыбнулся.

— Гражданин следователь, вы так много спросили

сразу, что я затрудняюсь сделать выбор между этими вопросами. Не знаю, с чего начать. — Лицо Анурова выглядело спокойным, даже уверенным.

— Начните хотя бы с рассказа, как совершили вы первое хищение государственного имущества, когда это было, с кем оно совершено, при каких обстоятельствах.

— То, что могу я вам рассказать, уже детально известно органам следствия. Я об этом говорил не раз на допросах. История с этими злосчастными коврами — мое первое грехопадение. И, надеюсь, последнее.

— Сколько выпало на вашу долю от этого первого грехопадения?

— Пятнадцать тысяч.

— И все?

— Все.

— А дача? Машина, гараж, ковры, хрусталь, картины, бронза?.. Это все на те же пятнадцать тысяч?

Ануров пожал плечами.

— У меня приличный оклад, я часто получал премиальные. Если жить экономно, то можно вполне накопить и на машину и на дачу.

Шадрин понимающе ухмыльнулся.

— Да, конечно, если жить экономно, то, пожалуй, можно и накопить. — Прочищая засорившееся перо авторучки, он на минуту задумался. — Скажите, пожалуйста, гражданин Ануров, история с габардином каким по счету была вашим грехопадением?

Ануров порывисто вскинул голову, остановив обиженно-удивленный взгляд на авторучке Шадрина.

— О каком габардине вы спрашиваете?

— Пока я спрашиваю о тех двух тысячах метров габардина, который прошел мимо магазина в руки спекулянтов.

— Я впервые слышу об этом габардине.

— А Шарапов показал, что душой и исполнителем операции «Мягкое золото» были вы.

При упоминании Шадриным «Мягкого золота» густые черные брови Анурова медленно выгнулись дугами, потом поползли на глазницы и нависли над ними, как густые корни подмытого дуба нависают над обрывистым берегом реки.

И снова вопрос:

— Кто эту операцию назвал «Мягким золотом» — вы или Баранов?

Ануров молчал.

— Я спрашиваю, вы или Баранов, потому что уверен: у Шарапова и Фридмана до этого недоработает фантазия.

Упоминание Фридмана, который, по расчетам Анурова, пока еще должен находиться на свободе и быть вне подозрения (на всех предыдущих допросах о нем не было сказано ни слова), окончательно выбило Анурова из колеи.

— Я, — понуро ответил подследственный.

— Сколько вы выжали настоящего твердого золота из своего «мягкого золота»?

— Сто тысяч.

— Это на общий котел?

— Да.

— Ваша доля?

— Пустяковая, третья часть половины.

— Почему же половины? Куда же шла другая половина?

— Ее забирал Баранов.

— На сколько человек делили

свою половину?

— На троих.

— Кто были остальные двое?

Ануров видел, что запираться, когда следствию все известно, было глупо, это могло лишь раздражать Шадрина. Спокойным голосом он ответил:

— Шарапов и Фридман.

— Шарапову и Фридману какая доля шла?

— Тоже по трети из половины.

— Значит, львиная доля приходилась Баранову?

— Как видите.

— Это по какому же такому принципу вы так неравномерно делили доходы?

Ануров положил свои большие руки на колени. Долго и пристально он смотрел в глаза Шадрину. Потом тяжело вздохнул и, расправив плечи, поднял голову. Во всем его облике Шадрин уловил поднимающийся гордый вызов.

— Гражданин следователь, вы записываете в протокол все, что говорит подследственный?

— Не всегда. А в чем дело?

— Тогда у меня к вам просьба.

— Я вас слушаю.

— Только я хочу, чтобы то, о чем я сейчас скажу вам, не было занесено в протокол. Это мое условие.

Шадрин положил авторучку на стол и закурил.

— Я вас слушаю.

— Сто тысяч вам хватит?

— За что? — Веко правого глаза Шадрина задергалось в нервном тике.

Шадрину хотелось встать и прямо наотмашь, что есть силы ударить Анурова в лицо. Все он мог допустить до встречи с ним: его нежелание говорить правду, грубость, ложь… Но только не это! «Взятку предлагает, подлец… Даже голос не дрогнул. Даже не смутился, наглец. Как все это у него спокойно получилось!.. Что я должен делать в этом случае? Встать и возмутиться? Дать хороший отпор, унизить?.. Нет, это, пожалуй, самое легкое. Нужно посоветоваться с Бардюковым, доложить об этом прокурору… Постараться эти деньги, уплывшие от государства, вернуть государству?»

И Шадрин решил не придавать особого значения словам Анурова. Более того: он сделал вид, что это предложение его заинтересовало.

— За что вы хотите подарить мне такую сумму?

— За то, что мои действия будут квалифицироваться не по Указу от четвертого июня, а как спекулятивные сделки. Вы же видите по делу, — во всем виноват Баранов. Лично я, а также Фридман и Шарапов были орудием в его руках. Долгое время мы даже не знали, что попали в его сети.

— Как же это могло случиться, что душевнобольной человек, ярко выраженный шизофреник мог вас, как кроликов, держать в руках?

— Как шизофреник? — Ануров настороженно вскинул голову. — Баранов… душевнобольной? Что-то не вмещается в моей голове… — Но тут же, что-то сообразив, сказал: — А впрочем, впрочем…

— Баранов сейчас лежит в психиатрической больнице.

— В больнице?! — Ануров о чем-то думал. — А впрочем… Среди шизофреников было немало гениальных и талантливых людей. Говорят, даже Форд, этот король миллиардеров, страдает душевной болезнью. — И, словно что-то припоминая, Ануров проговорил: — Да-а… были у Баранова странности. Это, пожалуй, от болезни…