Суд идет
Шрифт:
На этот последний и, пожалуй, самый весомый довод жена не ответила ни словом. Круто повернувшись, она вышла из кабинета, а через минуту Богданов услышал из-за тонкой перегородки ее рыдания. Слез своей жены он не мог переносить. Богданов зашел в спальню. Жена лежала на кровати. Плечи ее вздрагивали. Он принялся ее успокаивать:
— Ну, перестань же, Асенька, ну, хватит же! Я знаю, что тебе тяжело, но ты пойми, что и мне не легче!
Сквозь всхлипывания она с трудом проговорила:
— Ты не для него… Не для него… Ты для меня это сделай!
Богданов
— Я постараюсь… Я сделаю все, что в моих силах, только встань, перестань плакать!
В коридоре раздался длинный звонок. От неожиданности Богданов вздрогнул. «Кто бы это мог в такую рань?»
Когда он открыл дверь, сердце его защемило. На пороге стояла сестра жены, Раиса Павловна Анурова. Глаза ее были заплаканы, с ресниц темным крошевом сползала краска. Из-под бархатной шапочки, отороченной собольим мехом, выбивались сбитые, непричесанные волосы.
— Николай Гордеевич!.. Николай Гордеевич!.. — Раиса Павловна принялась целовать руки Богданова.
Он окончательно растерялся, видя свою свояченицу, стоящую на коленях.
— Что вы делаете, Раиса Павловна?! Опомнитесь! Что вы делаете?! — Богданов подхватил с коленей Раису Павловну, посадил ее на стул.
Уронив голову в ладони, Раиса Павловна, даже не сняв с себя котиковой шубы, слегка пошатываясь, прошла в спальню к Асе. Застав ее плачущей, она упала к ней на грудь и горько зарыдала. Теперь плакали обе сестры.
Не в силах переносить слез двух женщин, Богданов наскоро накинул на плечи пальто, схватил шапку и выскочил из дома. Охваченный морозным воздухом, он только на улице почувствовал, что приходит в себя.
В это утро на работу он пришел раньше обыкновенного. Пожилая уборщица, тетя Фрося, поздоровалась с ним хрипловатым голосом и выразила свое удивление:
— Что-то вы сегодня, так раненько, Николай Гордеевич? Наверно, дел много?
— Да, да, дел хоть пруд пруди, зашиваемся, Ефросинья Кузьминична.
— А вас тут все поджидала вчера вечером какая-то женщина. Раз пять спрашивала и все сказывала, что по личному делу.
— Кто такая?
— Не то Шарапова, не то Арапова, забыла я, память-то как решето дырявое стала. Да вот, кажись, и она сама, ранешенько, как будто подкарауливала. — Через оттаявшее окно тетя Фрося показала в сторону тротуара, с которого сошла женщина средних лет. Быстро переходя улицу, она бросала обеспокоенные взгляды на окна кабинета прокурора.
— Закройте входную дверь и никого не пускайте! Скажите, что прокуратура работает с десяти утра. Сейчас еще нет и девяти.
Тетя Фрося старчески затрусила к дверям, на ходу приговаривая:
— Вот нелегкая-то носит ни свет ни заря! Проворуются, а потом и улещивают, и обивают пороги!
Тетя Фрося закрыла на крючок входную дверь и ушла в темную комнату, где хранился ее хозяйственный инвентарь.
IX
Дело Анурова и его компании Бардюков принял к своему производству, помощником назначил Шадрина.
За
Хвалить Шадрина в глаза Бардюков не хотел — боялся, что тот зазнается, но прокурору говорил не раз, что новичок попался деловой, с твердой рукой.
Очередной допрос директора универмага Анурова Бардюков поручил Шадрину. К этому допросу Дмитрий готовился тщательно. Как пущенный с горы ком липкого снега, дело росло день ото дня. Теперь оно уже не вмещалось в одном томе.
Анурова Шадрин еще пока не видел, первый раз его допрашивал Бардюков, но, судя по показаниям Анурова и по материалам дела, в директоре универмага он предполагал увидеть волевого и неглупого человека, с которым нужно вести себя очень осторожно и твердо.
И вот он сидит в следственной комнате Таганской тюрьмы и ждет Анурова, которого должны привести с минуты на минуту.
Комната была неприятна Шадрину. Несколько дней назад он допрашивал в ней сумасшедшего Баранова, который теперь находится в психиатрической больнице. Шадрину четко представлялось безумное выражение лица Баранова, его идиотический смех и карикатурные ужимки.
Вчера Шадрин звонил в больницу, разговаривал с главным врачом, тот сказал, что состояние больного тяжелое, врачи предполагают, что у него шизофрения.
Шадрин вспомнил соседей Баранова. Все они подчеркивали странность в его поведении. Последний месяц Баранов особенно чудил: клал на тротуар рубль или десятку и отходил в сторону. Как только пешеход поднимал деньги, он тут же фотографировал его и от радости подпрыгивал. Деньги ни у кого не отбирал. Ночью печатал карточки и расклеивал их в коридоре и на кухне. Причем, каждую фотографию от тщательно описывал. Этих чудачеств раньше за ним никто не замечал. Соседи знали, что он пишет какой-то научный труд, а какой — никому не говорил. Написанное тщательно хранил даже от родственников, все запирал в секретере и опечатывал пломбой. Последние полмесяца, во время отпуска, он часто ходил в библиотеку. Об этом сказала сестра. Соседи знали, что он уходил с утра и возвращался поздно вечером.
«Интересно, что он делал в библиотеке? В какой библиотеке?» — подумал Шадрин.
В дверь резко постучали. От неожиданности он вздрогнул.
— Войдите! — Шадрин привстал из-за стола.
В комнату вошел Ануров. Точно таким и представлял его себе Шадрин. Директор крупнейшего универсального магазина, богач, накопивший добра чуть ли не на полмиллиона. Даже фамилия у него не какая-то там — Зайчиков или Пташкин, а Ануров — весомая, солидная.
Ануров был острижен наголо. «Его и нулевая машинка не обезобразила, — отметил про себя Дмитрий, остановив взгляд на округлом ровном черепе Анурова. — А это бывает редко».