Суд идет
Шрифт:
— На сколько здесь аккредитивов? — робко спросил Владимир.
— На четыреста тысяч.
— А остальное?
— Остальное в драгоценностях, тысяч на двести.
— Когда и куда мне все это зарыть?
Ануров молчаливо подумал, потом решительно сбросил с себя халат.
— Пойдем вместе. Мало ли чего бывает в жизни. Если один забудет место — другой вспомнит наверняка.
Ануров быстро оделся, положил в спортивный чемоданчик маленькую детскую лопатку, надрезанную волейбольную камеру, которую он предусмотрительно приготовил заранее, и спустился по винтовой лестнице вниз. Следом за ним
— А это зачем?! — Остановил ее Ануров-старший. — Зачем, я спрашиваю?! — Он осуждающе покачал головой. — Заставь дурака молиться, он лоб разобьет. Я же сказал: упаковать наиболее ценные вещи, а вы готовы отодрать от пола доски. Что подумают следователи, если увидят, что в комнате, где стоит кабинетный рояль, нет ни штор, ни одного дешевенького коврика? Шторы повесить. Старый ковер прибить снова. Поношенную одежду оставить в гардеробе.
Мать и дочь, стоя посреди комнаты, молча выслушали распоряжения Анурова и не двинулись с места до тех пор, пока он и Владимир не вышли на улицу.
До ближайшего леса отец и сын шли молча. Как только очутились на опушке, Ануров тихо сказал:
— Запоминай дорогу. Приметь вот эти три березы, они стоят треугольником. На одной из них молния расщепила ствол. Выбери ее за ориентир.
Оглядевшись, отец и сын двинулись в глубь леса. Шли больше километра, дорогой несколько раз останавливались, чтоб осмотреться и тверже запомнить местность. Ануров-старший делал для себя кое-какие отметки в блокноте, набрасывал примерный маршрут следования. Не дойдя до скрещивания двух выбитых тропинок, они остановились в густом кустарнике, устланном желтым ковром облетевшей листвы. Стояла первозданная тишина осени.
Ануров еще раз огляделся, опустился на колени, аккуратно разгреб листья пальцами и принялся поспешно копать сырую землю детской лопаткой. Когда ямка была готова, он завернул серебряную кадушечку в резиновую камеру и поставил ее на дно ямы. Часть земли, которая не пошла в дело, он насыпал в чемодан. Утрамбовал зарытую яму ногами и снова нагреб на нее желтые листья, приготовленные Владимиром.
Клад был замаскирован искусно. Пока отец возился с землей, сын боязливо озирался по сторонам, боясь, как бы их не заметили.
Убедившись, что ценности спрятаны надежно, Ануров-старший отсчитал три шага до ближайшей осинки, еще раз посмотрел на место, где он зарыл драгоценности, и дал знак Владимиру выходить на тропинку.
Назад возвращались медленно, словно с кладбища. Поминутно оглядывались и запоминали каждую тропку, каждое приметное рогатое деревце. Записи в блокноте делал и Владимир.
Когда вернулись домой, все дорогие вещи были уже упакованы. В этот день мать и дочь впервые за многие годы не накрасили с утра губы и не подвели ресницы. Вид у обеих был усталый, болезненный.
— Где вы были? — затаенно, почти полушепотом спросила Раиса Павловна.
— Гулять ходили.
Вслед за отцом наверх в кабинет поднялся и Владимир. Присев в кожаное кресло, стоявшее перед письменным
— Неужели нет выхода? Может, лучше уехать, скрыться?
— Где, в России? — Ануров горько усмехнулся. — В других странах в таких случаях покупают заграничный паспорт и… поминай как звали! В России этот вариант исключается. А блудить по стране беспаспортным бродягой — глупо. Заройся хоть в землю — все равно найдут. Остается одно.
— Что?
— Ждать. Терпеливо ждать!
В тот же вечер, как только стемнело, Ануров перенес ковры, картины и узлы с одеждой в машину, набил ее так, что с трудом закрыл багажник и дверцу заднего сиденья.
— Куда все это? — спросил Владимир.
— Пока к Меньшикову, а там можно рассовать по другим знакомым.
Сухо простившись с женой и детьми, Ануров выехал на проселочную дорогу и направился к Варшавскому шоссе.
У первого орудовского поста его остановил милиционер и попросил права, которые Ануров тут же достал и услужливо подал. Старшина-орудовец долго рассматривал их, вертел в руках, бросая косые взгляды в сторону дома, от которого прямо к машине шли два человека. Оба были в плащах и кепках. Один — что шел впереди — широкоплечий, приземистый. Другой — повыше и юношески гибкий. Шли спокойно, неторопливо. Оба держали руки в карманах.
— Тринадцать семьдесят два? — спросил тот, что поприземистее и постарше.
— Так точно! — четко ответил старшина-орудовец, откозырнув неизвестному.
Сердце Анурова щемяще сжалось, замерло. Потом оно ударило сильно и гулко.
— В чем дело? Почему вы меня остановили? — спросил он у старшины.
— Вам, гражданин, придется проехать с нами.
— Кто вы такой?
— Я оперативный уполномоченный районного отдела милиции. — Незнакомец предъявил удостоверение личности.
Нижняя челюсть Анурова безжизненно откинулась, обнажая белый ряд зубов. Долго он не мог попасть рукой в карман, стараясь положить в него бумажник, из которого достал свои любительские права. За каждым его движением оперуполномоченные следили сторожко, готовые в первую же секунду умелым приемом отразить любую выходку Анурова.
— Прошу рядом со мной! — сказал оперуполномоченный постарше, садясь за руль. Ануров послушно сел рядом.
Второй оперативник, что помоложе, с трудом влез в машину. Ему пришлось почти полулежать, подобрав под себя ноги.
— А теперь поедем.
— Куда?
— Пока прямо.
Машина плавно тронулась с места. Ануров попросил разрешения закурить.
— Что вы курите?
— С сегодняшнего дня курю все.
Оперуполномоченный правой рукой подал Анурову пачку «Беломора» и спички.
— У меня есть.
— Курите мои. Так нужно.
Только теперь Ануров понял оперативника. Как арестованному, ему в его теперешнем положении нельзя было лазить по карманам, в которых могло быть оружие.
VII
Шадрин волновался. Впервые поручили ему сложное уголовное дело, в котором хищение исчислялось сотнями тысяч рублей.
В Таганскую тюрьму он выехал рано. Москва еще была погружена в туманную блеклость редких фонарей. Был час, когда ночная хмарь еще не растаяла, а утро только начинало обозначаться в сером небе.