Суд идет
Шрифт:
— Да, подходим.
— Когда и где я тебя увижу?
— Зачем? — строго и сухо спросил Струмилин, не глядя на Лилю.
— Я должна тебе сказать все… Многое сказать.
— Приходи завтра днем к метро «Кировская».
— Во сколько?
— В четыре часа.
Дальше Лиля идти не решилась. За поворотом в переулок, где живет Струмилин, ее могла увидеть из окна его жена. А она этого не хотела, хотя не питала к ней ни ревности, ни неприязни. Со слов Струмилина жена его предстала в воображении Лили страдалицей, которая до конца дней своих
Поцеловав Таню, Лиля попрощалась со Струмилиными, резко повернувшись, быстро пошла назад.
— Папа, а почему ушла тетя?
— Ей нужно домой, дочка.
— А почему ей нужно домой?
Струмилин смотрел вслед Лиле до тех пор, пока она не скрылась за поворотом.
— Зачем ей нужно домой? — переспросил Струмилин. С дочерью отец теперь разговаривал автоматически, бездумно. — Дела у нее дома, дочка, дела…
Еще издали увидел Струмилин в окне своей комнаты бледное лицо жены. Большие серые глаза, окаймленные темно-голубоватыми впадинами, горели болезненно. При виде дочери она замахала руками и, сделав из ладоней рупор, приглушенно крикнула:
— Танечка! Дочка!
Услышав голос матери, Таня подняла голову.
— Папа, смотри, смотри, вон мама! — Вырвав свою пухлую ладошку из руки отца, девочка побежала к подъезду.
В эту минуту Струмилин уже не помнил Лилю. Он видел одно: трепыхающийся голубой бант в светлых кудряшках дочери и страдальчески-счастливые глаза жены.
Когда Струмилин вошел в комнату, Таня уже сидела на коленях у матери и угощала ее «Красной шапочкой». По обе стороны ее на кровати лежали костыли. Одна пустая штанина полосатой пижамы болталась над полом. Больная нога была укутана в теплый шерстяной чулок и обута в войлочный глубокий башмак.
Раздеваясь, Струмилин наблюдал за женой и дочерью. Не замечая никого, обнявшись, словно они не виделись вечность, мать и дочь не могли наглядеться друг на друга.
— Кто тебе купил такие хорошие конфеты?
— Тетя.
— Какая тетя? — удивленно спросила мать.
— Тетя Лиля.
— Какая тетя Лиля?
Таня посмотрела на отца.
Радостная улыбка потухла на лице матери.
— По дороге в детский садик я случайно встретился со знакомой девушкой. С ней мы отдыхали в одном санатории в Одессе. Ну, вот она ее и угостила. Ее зовут Лилей. Я ей много рассказывал о тебе.
Струмилин заметил, как что-то тревожное появилось в глазах жены.
Струмилин подошел к ней, сел рядом и положил свою руку на плечо.
— Почему ты вдруг стала такая грустная? Тебе нездоровится?
Подсознательным чутьем, которое у ребенка временами бывает особенно обостренно и развито сильнее, чем у взрослых, девочка почувствовала, что отец сделал что-то дурное, чем-то обидел мать. Она переводила взгляд с одного на другого.
— Нет, я хорошо себя чувствую. Ты говоришь, ее зовут Лилей? Она интересная? И, наверное, молодая, здоровая, да?
— Лена, перестань.
— Дочка, расскажи мне, какая тетя Лиля? Очень красивая?
Таня оживилась.
— Очень
— Лена, зачем ты об этом говоришь с ребенком? Ты что, мне не веришь?
— Коля… — В грудном голосе жены звучали страдальческие нотки. — Сейчас ты мне сказал неправду. Ведь я тебя знаю, милый. Зачем ты от меня скрываешь то, что ты не умеешь скрыть? Ведь я и раньше догадывалась, что у тебя кто-то есть. Это я почувствовала, когда ты приехал с курорта. Ну скажи? Зачем ты говоришь неправду, ведь я тебя и так ни в чем не связываю. Разве не я тебя на курорт почти силой отправила? Не хмурься, дружок, долго я тебя связывать не буду. Ну, от силы год, два…
— Лена!
Губы Лены вздрагивали, по щекам текли слезы. Сквозь поднимающиеся рыдания она тихо, почти шепотом, произнесла:
— Я прошу тебя только об одном: не мучай меня сомнениями, не скрывай от меня эту женщину. Ведь я все знаю. Расскажи мне лучше о ней. Я ничего плохого тебе не сделаю. Ты же знаешь меня, милый. Может быть, мы с ней даже станем друзьями. Ну, не нужно быть таким сердитым. Посмотри на меня. Я знаю, что ты со мной измучился, но что я могу сделать? — Лена обняла Струмилина и поцеловала в небритую щеку.
Таня, обрадованная тем, что намечающаяся размолвка между отцом и матерью постепенно гаснет, свела их руки и что-то начала запальчиво лепетать.
О Лиле в этот вечер больше не вспоминали. Лена делала вид, что забыла о ней совсем, и старалась казаться веселой. Однако веселье ее было тревожным. Прыгая на одной ноге по комнате, она принялась накрывать стол. В этот вечер ей все хотелось делать самой. Таня помогала матери и была безмерно счастлива, когда та подхваливала ее.
— Ну и хозяйка ты у меня растешь! Все-то ты у меня, дочурка, умеешь делать! Прямо совсем стала большая. Гляди, папа, как она хорошо моет стаканы, ну, что же ты не смотришь?
Струмилин поднял голову. И нужно же случиться беде: в тот самый момент, когда Таня почувствовала, что на нее восхищенно смотрит отец, она, перестаравшись, уронила стакан. Он упал на утюг, стоявший на полу, и разбился на мелкие части. Никогда еще не видели мать и отец таких горьких и обидных слез дочери. Долго уговаривали они ее, доказывая, что купят в магазине новый стакан, что тот стакан, который разбился, был плохой, что он очень скользкий, что хорошие стаканы совсем не скользкие и не вылетают сами из рук.
Когда сели за стол, Лена почувствовала себя совсем разбитой. Бодрящая нервозность, которая, словно стальная пружина, двигала ею весь вечер, теперь прошла, и она ела без всякого аппетита, через силу. Потом почувствовала себя совсем плохо. Уронив голову на руки, она слабо проговорила:
— Коля, помоги мне…
Струмилин на руках донес жену до кровати, помог ей удобнее лечь и настежь открыл окно. В комнату хлынула волна свежего сентябрьского холодка. Ознобно поеживаясь, Таня стояла у кровати матери, приложив свою крошечную ладонь к ее лбу.